Феона ехал в Устюг. Незатейливые дрожки-трясучки по дороге измотали всю душу. Монах с бо́льшим удовольствием проделал бы весь путь верхом, но убогий меринок, запряженный в повозку, изумился бы до смерти от одной мысли оказаться под седлом. Впрочем, путь до города был невелик, а неудобства можно потерпеть, тем более что по дороге Феоне удалось сберечь немного монастырских средств. Паромщик Тихон, узнав строгого дознавателя, с перепугу наотрез отказался брать плату за перевоз и всю дорогу мило улыбался опасному иноку всякий раз, как ловил на себе его случайный, задумчивый взгляд. Он продолжал кланяться ему в спину даже тогда, когда Феона сошел с парома на другом берегу Сухоны.

Монах въезжал в город со стороны Нижнего посада, по Петровской улице, упиравшейся в суровые крепостные стены городища с его многочисленными башнями и мощными валами. За стенами крепости располагался государев зелейный двор[179] со складами оружия и боеприпасов, а также различные лавки и амбары с запасами провизии для осадного времени. Имелись здесь целые три тюрьмы: опальная, бражная и разбойная, при которых находилась большая сторожная изба для охраны заключенных.

Поскольку въезд в городище для посторонних был закрыт, Феона свернул направо, в сторону Песьей слободы. Проехав Мироносицкую площадь, печально известную одним из двух открытых в городе кабаков, где объезжие головы ежедневно пополняли естественную убыль бражного острога, дрожки Феоны остановились на мосту через Немчинов ручей. Стрелец из караула Кабацких ворот бросил ленивый взгляд на одинокого монаха, боком сидящего на брусьях неказистых дрожек, и махнул рукой, между пальцами которой тлел и дымился зажатый трут фитильной пищали.

– Проезжай, отче! Не задерживай!

Для ускорения дела он хлопнул ладонью по волосатому крупу меринка. Конь бросил равнодушный взгляд на стрельца, загремел упряжью и неспешно вкатил повозку в открытые ворота Верхнего посада. Попав внутрь, Феона огляделся. Он редко бывал в Устюге, но любил этот город, наполненный целомудренной красотой и особым, северным обаянием. Конечно, раз от раза Устюг менялся и это бросалось в глаза. Не то чтобы в городе строили больше обычного. Город скорее обновлялся и молодел.

Возможно, причина была в том, что он избежал разорения и раньше других восстановил хозяйство, изрядно разрушенное в Смутное время. Даже славная и богатая некогда Вологда, опустошенная поляками, на время смирилась и уступила свое место Устюгу, дававшему казне значительно больше доходов.

А может, причина была в том, что город оказался в середине пересечения новых торговых путей Русского государства. С проторенными речными путями европейских купцов, идущих из Архангельского города на юг, здесь пересеклись дороги из сибирских соболиных промыслов, благодаря которым Устюг превратился в главный пушной рынок страны. Помимо пушнины, спрос у иноземцев был и на молоко и мясо, масло и мед, рыбу и соль. Да разве можно было перечислить все, чем торговал богатый Устюг? В обмен иноземцы везли сукна, шелк, бумагу, драгоценности и предметы роскоши. В результате иноземцев в Устюге развелось так много, что появилась у них между Иоанно-Предтеченским и Михайло-Архангельским монастырями собственная слобода.

Феона слегка тронул вожжи, и меринок медленно побрел в город. Сразу за Кабацкими воротами Большого острога находилась лучшая в Устюге харчевня «Обжорка», пристроенная одной стеной к забору храма Александра Невского, а крыльцом выходящая на площадь у Вознесенского собора. Заведение славилось у городских чревоугодников своей раковой ухой с расстегаями и кулебякой с начинкой в 12 ярусов.

По левую руку от харчевни, вдоль глубокого рва, отделявшего посад от крепости, размещались главные службы государственного управления – воеводская и съезжая избы, куда приезжали дьяки для различных государевых дел и земских расправ; таможенная и кабацкая, где головы и целовальники учитывали и собирали государевы налоги; схожая для судей, старост и жителей посада, решавших повседневные городские дела.

Стуча копытами по деревянной мостовой, меринок вез Феону на Съезжий двор мимо многочисленных торговых рядов, одно перечисление названий которых воспаляло воображение впечатлительных горожан. Хлебный, харчевой, рыбно-мясной, хмелевой и мыльный… Все знающие дьяки таможенной избы заявляли, что разных лавок, амбаров, лотков и палаток здесь двести сорок две штуки, и оспаривать это утверждение никто не собирался.

На съезжем дворе, в воеводской избе, заспанный сторож, зевая во весь рот и крестясь, нехотя сообщил, что Юрий Яковлевич Стромилов с приказными людьми разошлись по домам и до первого ночного часа[180] назад не вернутся. Пришлось Феоне направиться прямо на воеводский двор, благо был он рядом, на расстоянии двух сотен саженей от съезжего двора. Повалуша[181] воеводских хором с зеленой луковичной крышей хорошо видна была за куполами Никольской и Троицкой церквей.

Феона опять тронулся в путь. У Свинских ворот дымили по случаю субботы государевы бани. Разносился по округе аромат парного березового листа, василькового меда и луговой мяты. Шел народ устюжский мыться. Приходили семьями, с малыми детьми. Обществом с друзьями или в одиночку, что было реже и, как правило, предполагало дополнительный интерес. Специально для таких посетителей сидели у крыльца особые девки, именуемые растиральщицами. Для состоятельных людей, пользовавшихся услугами прелестниц, имелись в банях потаенные клети и укромные закутки.

Вслед за банями потянулись обширные постройки Гостиного двора, служившего одновременно постоялым двором для прибывавших в город торговых людей и местом временного обитания неблагонадежных и опальных дворян, волей случая помещенных под гласный надзор приставов устюжского градоначальника. Неспешно проезжая мимо подворья, отец Феона поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Монах повернул голову и увидел невысокую женщину, одетую в узорную распашницу[182] из атласной камки[183]. Голову ее покрывал шелковый убрус[184] с малиновым бархатным повойником[185]. Она смотрела на Феону, не отрывая глаз. Заметив ответный взгляд, молодуха потупила взор и поспешно удалилась внутрь двора, закрыв за собой калитку. Сколь ни мимолетна была эта встреча, Феона готов был крест целовать на том, что узнал эту женщину, но решил пока понаблюдать за дальнейшими событиями потому, что меньше всего на свете верил в случайность неожиданных встреч.

Отсюда двор Стромилова был уже совсем близко, сразу за Никольским собором и новым кабаком, построенным на большом пустыре у городских ворот. По двору носились шальные куры. Неспешно, в ряд, вышагивали степенные гуси. Дико верещал полугодовалый поросенок, запертый в пустом сарае. Полдюжины дворовых людей неторопливо и деловито занимались домашним хозяйством, не обращая внимания на зашедшего во двор монаха. Один только старый ключник в силу должности и положения проявил любопытство и, с удивлением узнав, что монах пришел не за подаянием, царственно удалился, пообещав доложить о посетителе, и обещание выполнил.

Стромилов появился на красном крыльце в сопровождении неизвестного дворянина, одетого со столичным лоском и изяществом. Оба пребывали в отличном расположении духа, что позволяло монаху надеяться на удачный разговор. Едва выйдя на крыльцо, Стромилов толкнул плечом своего спутника и произнес, указывая кивком головы на монаха:

– Отец Феона, тот самый. Инок Гледенской обители. Я говорил тебе о нем!

Незнакомец едва заметно кивнул, а Стромилов как ни в чем не бывало приветливо улыбнулся, учтиво пожелал Феоне доброго здоровья и осведомился, что привело честного инока в «его скромные палестины».

Отделываясь общими словами о целях, отец Феона осторожно, не привлекая лишнего внимания, рассматривал гостя воеводы. Это был коротконогий, тучный мужчина с головой, похожей на спелую грушу. Забавную схожесть особенно подчеркивала маленькая бархатная тафья[186] на макушке головы. «Столичный гость», как про себя окрестил его отец Феона, был стрижен «под горшок», носил по-европейски подрубленную бородку и пышные, закрученные в тонкие спиральки усы. Из-под ровной и жесткой челки волос с левой стороны лба виднелся старый рубец бледно-розового цвета. Высокий бархатный «козырь»[187] его атласного охабня закрывал весь затылок и плотно прилегал к толстой шее, обвязанной щегольским шелковым платком. Бросился в глаза золотой перстень на безымянном пальце правой руки с большим, безвкусно ограненным черным агатом.

Феона не мог отделаться от мысли, что он где-то уже видел это одутловатое лицо, с узко посаженными глазами навыкат. Кажется, было это очень давно, и воспоминания никак не могли преодолеть завалы из событий, дел и обстоятельств ушедшего времени, но привычка запоминать и раскладывать все по нужным полкам побуждала память отбросить праздность забвения и собраться.

Почувствовав изучающий взгляд, незнакомец улыбнулся и слегка поклонился Феоне, прижав правую руку в груди.

– Я не представлен?

Стромилов вздрогнул, досадливо хлопнул ладонью по лбу.

– Князь Федор Михайлович Лыков-Оболенский, – произнес он, указывая на толстого коротышку, – родственник супруги моей, Марфы Петровны.

– По тетке Василисе Колычевой, мы с ней в троюродном родстве состоим, – подтвердил князь и добавил словоохотливо: – В Устюге я проездом. Погостить приехал, поскольку по причине болезни отбыл от дел службы царской.

– А по какой части служить изволил, Федор Михайлович? – вежливо поинтересовался Феона, уже не таясь разглядывая своего собеседника.

– Да по разным, – беспечно махнул тот рукой, – все чаще по посольским делам. Много по Европе ездил. Долго в Италии жил. Теперь вот дома, путешествую. Думаю, может, и здесь сгожусь? Как думаешь, отче?

Феона молчал. Молчал и Стромилов, рассеянно разглядывая с крыльца крещатые бочки[188] крыш Гостиного двора. Видя это, князь Федор хитро улыбнулся и, указывая на монаха пальцем, весело произнес:

– Не удивляйся, отче, о тебе я наслышан! Как выяснилось, есть в этом доме верный твой почитатель!

– Кто же это? – спросил монах и сам ответил: – Впрочем, я догадываюсь.

– Да, – улыбнулся князь, – юная воспитанница воеводы Настя. Она мне про учителя все уши прожужжала. Не по годам смышленый ребенок! Сколько ей? Десять?

– Двенадцать, – поправил Феона.

В это время на крыльце появился старый ключник. Стуча клюкой по деревянному настилу, он подошел к хозяину и прошептал что-то ему на ухо. Стромилов взглянул на слугу, удовлетворенно кивнул и повернулся к гостям.

– Время трапезы! Прошу к столу! – произнес он весело. – А ты что же, отец Феона? – добавил воевода, заметив сомнение в глазах монаха. – Негоже гостю хозяина обижать. Прошу, отобедай с нами!

Поразмыслив, Феона согласился. По опыту зная, что привычная домашняя обстановка расслабляет людей, делает их мягче и общительнее, ему захотелось лучше понять тех, кто, по его убеждению, неведомым пока образом связан был с убийством библиотекаря и тайной псалтыри. Впрочем, Стромилов – калач тертый и сам вполне мог использовать тот же прием в отношении Феоны, но на том и расчет строился! Спроста сказано, да неспроста слушано.