Отец Феона, закончив уроки перед Благовестом[173], отпустил учеников готовиться к вечерне. Сам же перед службой решил зайти к себе переодеться в праздничную одежду. Он неспешно поднялся по широкой лестнице переднего крыльца братских палат и, мерно стуча каблуками сапог, направился вдоль длинного коридора в свою келью. Откровенно говоря, ему не очень нравились новые правила собирания иноческих келий в единый братский корпус под одной крышей. Умом он, конечно, понимал удобство и практичность такого расположения, но душе его по-прежнему милы были одинокие деревянные кельи, крытые сосновой дранкой. Небольшие избенки на высокой подклети, с холодными сенями, в которых по ночам горел служебный свешник. С маленькими волоковыми окнами под потолком, через которые уходил дым от печей, топившихся по-черному. Чем это нравилось Феоне, он и сам толком не знал. Просто нравилось и все. Видимо, имелось в той естественной простоте жизненного уклада нечто, согласующееся с его теперешним душевным состоянием.

Идущего к себе Феону едва не сшиб с ног инок Епифаний, неожиданно выскочивший из-за поворота. Не останавливаясь, он налетел на широкую грудь Феоны, испуганно заорал, взмахнув руками, и, словно деревянный биток, отскочил назад, ударившись спиной о кирпичную стену.

– Ой-ей, – изумился Феона, помогая молодому иноку подняться на ноги, – ты куда так торопишься, брат Епифаний? Одним махом всего пути не проскочишь!

Епифаний выкатил глаза и посмотрел на отца Феону так, точно увидел перед собой призрак. Феону такой взгляд озадачил.

– Что-то случилось, брат Епифаний?

Сглотнув сухой комок в горле, Епифаний перевел шальной взгляд на пустой коридор и задал неожиданный вопрос:

– А ты здесь один, отец Феона?

– А с кем, по-твоему, я должен быть? – вопросом на вопрос ответил Феона, не удержавшись от ироничной улыбки при виде растерянности молодого инока.

Епифаний смутился, но не стал объяснять причину своего странного поведения. Он попросил прощения за свою неловкость и суетность, не приличествующие честному монаху в святой обители, и поспешно удалился, продолжая украдкой оглядываться по сторонам.

Странное поведение молодого инока всколыхнуло мысли отца Феоны, ибо в катехизисе[174] расследуемых событий Епифаний занимал важное, хотя и не очень понятное место. Определенно связь между ним и убийством книжного хранителя существовала, и, чтобы расследование могло двигаться дальше, связь эту следовало выявить в самое ближайшее время. Феона, как хороший гончий пес, чувствовал, что взял след и след этот был еще свежим.

На пороге своего жилища монах вдруг насторожился. Его прославленное, некогда звериное чутье кричало об осторожности. Невзирая на то что внешних признаков опасности не наблюдалось, он уже знал, что внутри притаилась угроза. Слегка приоткрыв дверь, инок только подтвердил свои подозрения. В келье царил непроницаемый мрак. В сенцах не горел служебный свешник. Погашена была и лампада перед иконостасом в восточном углу кельи. Принюхавшись, Феона уловил незнакомый, уже остывающий запах постороннего человека. Видимо, незваный гость уже покинул келью.

Отыскав в сенях огарок ослопной свечи, Феона зажег ее от дежурного светильника в коридоре и зашел внутрь. Беглого взгляда было достаточно, чтобы удостовериться: посторонний заходил в келью не для духовных бесед. Иконы с иконостаса в восточном углу были сметены на пол, а большой крест с распятием висел на одном гвозде, покосившийся набок. Аналой, за которым Феона совершал свое келейное молитвенное правило[175], оказался опрокинут и раздавлен. Сломанный подсвечник лежал рядом. Перевернуты две лавки-лежанки, а перья из вспоротых подушек разлетелись по всей келье и осели на полу, как грязный апрельский снег. За одной из лежанок, покрытый перьями с ног до головы, лежал Маврикий.

Обеспокоенный Феона приподнял бесчувственное тело ученика. Прижимая Маврикия к своей груди, Феона свободной рукой нащупал у него на затылке две огромные шишки, обе размером с яйцо куропатки. Видимо, боль от прикосновения к свежей ране привела послушника в чувство. Юноша застонал и открыл красные от прилившей крови глаза.

– Жив? – облегченно выдохнул Феона. – Ну и напугал ты меня, парень!

Маврикий замычал что-то нечленораздельное и попытался встать, но наставник не дал ему это сделать. Он поставил на место одну из лежанок и помог взобраться на нее едва живому послушнику, подсунув ему под голову свою новую свитку, свернутую кульком.

Пока Маврикий приходил в себя, отец Феона занялся уборкой кельи, одновременно рассуждая о неслыханном доселе разбое. Было понятно, что проникший в келью неизвестный искал то же, что в книжном хранилище после убийства отца Дасия, очевидно, искал он именно псалтырь. Более того, ясно, что в обоих случаях это был один и тот же человек. Оставалось только удивиться его беспримерной наглости, отваге и хорошей осведомленности, позволяющей беспрепятственно приходить, творить черные дела и незамеченным исчезать из обители.

Допустим, рассуждал Феона, если убийца посторонний, то нужные сведения он легко мог получить, подкупив кого-нибудь из монастырских трудников, но это не объясняло его неуловимости. Ни один трудник не мог подсказать путь, на котором не встретить ни одного монастырского насельника[176]. Остаются загадочные гледенские пещеры, но старец Иов утверждал, что об их существовании знали только игумен Пимен и оба Загрязских. Впрочем, был еще сбежавший поляк, но кто он и что с ним стало после Смуты – совершенная загадка!

Феона сходил в сени. Принес кувшин и полотенце. Намочив край рушника холодной водой, он приложил его к шишкам несчастного Маврикия, который протяжно застонал от облегчения и открыл глаза.

– Отдыхай пока! – махнул рукой Феона и, присев на соседнюю лавку, продолжил свои рассуждения.

Конечно, остается вероятность того, что злодей – обитатель монастыря, но есть одно обстоятельство, противоречащее такой возможности. Два дня назад Маврикий уговорил наконец игумена совершить над ним особый чин[177], после которого тот получил право покинуть общежитие послушников и жить в монашеской келье вместе с наставником, чем с благословления Иллария он и не преминул воспользоваться, поселившись в сенях у отца Феоны. Все обитатели монастыря об этом знали, а вот пришелец, похоже, нет! Потому и столкнулся с Маврикием в тот час, когда Феона должен был находиться в школе.

Размышления монаха были прерваны робким покашливанием Маврикия. Оправившись от удара, едва не лишившего его жизни, он теперь сидел на лавке, скромно положив руки на колени, и, виновато моргая, смотрел на наставника.

– Прости, отче, Христа ради! – промолвил он, едва сдерживая слезы. – Я виноват!

– В чем же ты вину свою видишь? – удивился Феона. – Говори!

В ответ Маврикий горестно вздохнул, опустил глаза в пол и рассказал, что с ним случилось:

– Я к холодному ключу за водой ходил. Возвращаюсь, а в келье темно. Думал, случайно. Достал огниво. Только стал искру высекать, как меня сзади по скуфейке дынц! А потом опять дынц-дынц, тут у меня в ушах и засвистело! Более ничего не помню.

Феона сочувственно посмотрел на несчастного послушника, непонятно за что корившего себя.

– Ну а вина твоя в чем? – спросил он, улыбаясь.

– Не должен был я, отец Феона, келью без присмотра оставлять. В том и виноват!

Услышав такой ответ, Феона только руками развел.

– Маврикий, ты же не Полкан цепной, чтобы дом охранять, – покачал он головой. – Нет здесь никакой вины. Не упрекай себя. Лучше подумай. Может, запомнил что? Хотя бы мельком?

Сказав, Феона тут же пожалел о сказанном. Предложение подумать было явно преждевременным. На Маврикия было больно смотреть. Он так старался вспомнить, что, казалось, вот-вот снова упадет в обморок. Его лицо покраснело, напряглось и стало походить на печеную репу.

– Лежи и не вставай, – остановил потуги ученика Феона и строго предупредил: – Я пришлю к тебе аптекаря, а сам доложу о происшествии отцу наместнику. Надеюсь, он не сильно рассердится?

Феона уже стоял в сенях, когда сзади раздался торжествующий вопль Маврикия:

– Вспомнил! Вспомнил, отец Феона!

Монах на мгновенье замер, прикрыл дверь и, обернувшись, бросил на послушника внимательный взгляд.

– Что вспомнил?

– Руку! Рука была! – суетился Маврикий. – Я трут поджег, раздувать стал и заметил ее… быстрая, а на безымянном пальце перстень.

Феона вздрогнул.

– Что за перстень? – спросил он, хватая послушника за рукав однорядки. – Описать сможешь?

– Да, тот же самый, о котором паромщик Тихон рассказывал, – убежденно заявил послушник, облизывая пересохшие губы, – с буквами латинскими.

Получив ответ, монах, словно устыдившись излишней пылкости, неосторожно проявленной перед учеником, внутренне одернул себя и дружески похлопал Маврикия по плечу.

– Спаси Христос! – произнес он мягко и добавил уже в приказном тоне: – А теперь отдыхай и никуда не ходи. Я скоро буду.

– Отче, ответь, – удерживая наставника, с тревогой спросил послушник, – что с псалтырью? Не нашел ее аспид проклятый?

– Не волнуйся, не нашел! – улыбнулся Феона и вышел наконец из кельи.

Он рассчитывал застать отца наместника дома за молитвой и чтением трудов святых отцов, но увидел его в парке, неспешно прогуливающимся между старыми вязами. Известие о происшествии, случившемся с Маврикием, отец Илларий встретил с изрядным раздражением.

– Как же так, отец родной? – сердито воскликнул он, недоуменно пожимая плечами. – Убийца гуляет по обители как хочет. Убивает и калечит иноков, а мой дознаватель ничего сделать не может! Может, зря я отказался от предложения воеводы Стромилова? Чего молчишь? Отвечай, чего делать-то будешь?

Отец Феона невозмутимо выдержал гневную речь настоятеля и, убедившись, что порыв негодования у того пошел на убыль, ответил хладнокровно и сдержанно:

– Сыск – дело мастеров, а не умельцев. Пустых обещаний давать не привык. Я не могу ручаться, что тать больше не убьет, но я убежден в его скорой поимке. Терпение, отец наместник! И потом, от помощи воеводы я не отказываюсь. Как раз хотел получить твое разрешение посетить его завтра в Устюге и поговорить о дознании.

– Это правильно! – согласился Илларий, тотчас успокоившись. – Зачем нам с городскими властями ссориться? Одно дело делаем. Благословляю. Что еще?

– Еще хочу забрать у тебя псалтырь. Дело близится к развязке. Лучше, если книга будет у меня!

– Хорошо, пусть так! Это все?

– Все, отче! – поклонился Феона. – Разве только Маврикия поместить в лазарет под присмотр лекарей?

– Ну, это уже не твоя забота, – отмахнулся отец Илларий и, развернувшись, широким шагом направился в сторону Троицкого храма. Трудно сказать почему, но настроение его после разговора заметно улучшилось. Пошатнувшаяся было вера в исключительные способности отца Феоны вновь стала незыблема и не требовала доказательств. Положением этим игумен был весьма доволен.

Внезапный порыв ветра поднял с земли ворох сухих листьев и закружил их в причудливом танце осеннего листопада. Завертелся многоцветный волчок и бросился вдогонку отцу Илларию, уходящему по пустынной аллее, накрыв его с головой, бесцеремонно задрав подол мантии и едва не сорвав с головы старенькую, видавшую виды скуфейку.

– Ай! Вот анафема, прости Господи! – причитал игумен, ускоряя шаг.

Проводив его взглядом, Феона резко повернулся и, осмотревшись по сторонам, невозмутимый направился к старому монастырскому погосту, находившемуся в противоположной от храма стороне. Еще прогуливаясь с игуменом по аллее старых вязов, Феона обратил внимание на инока Епифания, стоявшего на коленях у безвестной могильной плиты. Обстоятельство это сильно заинтересовало монаха. Он выждал время, когда Епифаний закончил молиться и покинул кладбище, после чего подошел к тому месту и на скромном надгробии, более похожем на сундук из белого камня с орнаментом из «волчьего зуба» с вилообразным крестом, увидел все еще хорошо читаемую надпись, которую, откровенно говоря, он и ожидал там увидеть. Эпитафия гласила: «Лета 7121 генуаря 27 дня[178] преставися раб Божий Михаил Данилович Загрязский, убиен бысть от богопротивных и злочестивых литвин и разбойных людей польских и погребен на сем месте».