Мгла поглотила последние слова. Феона открыл глаза. Он по-прежнему сидел около затвора старца, и крепкие пальцы Иова клещами впивались в его плечо.

– Что это было, отче? – растерянно произнес Феона, пытаясь разобраться в своих чувствах.

– Ты задаешь вопрос, на который я не могу ответить.

– Расскажи, что было потом? – попросил Феона.

За дверью слышалось сиплое дыхание, натужное сопение и сухое старческое покашливание. Иов вспоминал, произнося слова медленно и растяжно, словно камни языком ворочал:

– Они появились на монастырском дворе неожиданно. Раненый мужчина и мальчик. За ними гнался отряд ляхов. Раненый в одиночку дрался с десятком и держался до тех пор, пока к нему на помощь не подоспели стрельцы, охранявшие обитель. Людишек польских они с Божьей помощью перебили, но один все же ушел. Храбрец наш порублен был безжалостно. В чем только душа держалась? Его тогда отнесли в лазарет, где я первый раз и узрел в его руках эту псалтырь.

– Получается, он принес ее с собой?

– Получается, так, – пожал плечами старец, – во всяком случае, раньше я ее не видел.

Жирная, назойливая сентябрьская муха, громко жужжа, села Феоне на левое запястье и больно до крови укусила. Резким и стремительным движением Феона прихлопнул ее ладонью правой руки и досадливо поморщился.

– В моем видении раненый дворянин утверждал, что бывал в подземелье с дедом и отцом наместником. Расскажи, отец Иов, что знаешь об этом?

– Ничего не знаю, – ответил затворник. – Мы и подземелья не нашли. Искали, да без толку. Но известно ли тебе, отец Феона, кем был игумен Пимен?

Феона промолчал, но ощутил легкое давление в затылке, которое появлялось у него всякий раз, когда он чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, пусть на первый взгляд и неочевидное, пренебрегать которым он не имел права.

– В миру звался он князем Петром Михайловичем Щенятевым. Прославленный был воин. В царствование Ивана Васильевича Грозного в высоких чинах ходил человек, да опала все перечеркнула. Недаром люди говорят, подле трона – ближе к смерти. Жена на чужбине под призором лукавого беглеца Андрюшки Курбского и года не протянула. С тоски померла. Малолетний сын сгинул бесследно, словно не жил. А сам князь, дабы жизнь сохранить в Нероцком монастыре, постриг принял под именем Пимена. Да ты слышал о нем, отец Феона?

– Не только слышал, но и встретиться довелось.

– Это когда же? – недоверчиво прохрипел Иов из-за перегородки.

– Как раз весной 92-го[165]. Царский оружничий[166] Богдан Бельский[167] велел мне в палаты к государю чернеца тайно привести, да предупредил, что головой отвечаю, потому что монах не простой, а бывший князь Щенятев, которого пятнадцать лет при дворе убиенным считали.

Старец в келье хмыкнул неопределенно и проскрипел:

– В тот год митрополит Дионисий по совету царскому в нарушение обычных правил поставил отца Пимена наместником в эту обитель.

Феона бросил рассеянный взгляд на рассохшуюся дверь кельи отшельника, опустил глаза в пол и задумался. Впервые за время, прошедшее с начала дознания, все разрозненные явления, связанные с убийством библиотекаря и загадочной псалтырью, превратились из цепи случайных, никак не связанных между собой событий в одну историю, в которой существовали разум и закономерность, и причиной тому был появившийся след. След отчетливый и красноречивый. Феона всегда исходил из простой идеи, что любое объяснение случившегося преступления – это особый вид мысли, с помощью которой рано или поздно происходил скачок от возможного к подлинному. И тут уже не так важно, стал бы этот след в конечном счете главным шляхом или оказался узким проселком, по убеждению Феоны, он все равно вел к преступнику. А уж пройти по такой дороге и не сбиться со следа – это то, что он всегда делал лучше многих других.

– Как умер игумен? – задал Феона вопрос притихшему за дверью Иову. – Почему он оказался в руках поляков?

Иов тяжело вздохнул и с горечью в голосе произнес:

– Поляки осадили монастырь и потребовали открыть ворота. В противном случае обещали разорить обитель и всех убить. Вот тогда игумен и вызвался идти на переговоры. Помню, встал он перед нами рыдающими навзрыд и сказал: «Не плачьте, братья. Сегодня особый день. Сегодня я умру, но вы живы, и обитель спасена». Как сказал, так все и сталось! Один он и сложил свою голову, а мы, видишь, целехонькие остались.

– Игумен что, отче, как и ты, пророчествовал? – удивился Феона.

– Нет, – послышался спокойный голос отшельника, – до того дня я за ним ничего такого не замечал.

Отец Феона погрузился в глубокое размышление. В своей жизни, полной удивительных приключений, он не раз сталкивался с явлениями, которые ни понять, ни объяснить иным способом, как назвав это чудом, было невозможно. Видение, явленное ему старцем Иовом, было того же рода. Как христианин, отец Феона должен был беспрекословно верить случившемуся с ним. Как человек разумный, привыкший обосновывать любую мысль или событие с точки зрения здравого смысла – должен был сомневаться. Где-то в глубине души, даже приняв монашеский постриг, Феона так и не выработал понимания, что же такое настоящее чудо и как к нему стоит относиться лично ему. Его осмысленный разум приходил в замешательство при ответе на прямой вопрос: участвует ли в нашей жизни заботливая Божия рука или мы наблюдаем лишь холодное стечение обстоятельств?

– Отец Иов, а мог бы ты, например, показать еще, как умер игумен Пимен? – предположил он, обращаясь к старцу.

– Ишь ты, прыткий какой, – проворчал в ответ Иов и сердито захрипел: – Я что тебе, чародей, чернокнижник какой?

– Но ты же только что уже сделал это, – развел руками Феона. – В чем теперь трудность?

– Трудность не в том, что могу я, а в том, что сможешь ты, – резко произнес старец, давая понять, что продолжения разговора не будет. Но от Феоны непросто было отделаться.

– Я постараюсь! – пообещал он самоуверенно и добавил: – Мне кажется, что смерть отца наместника как-то связана со смертью книжного хранителя. Не могу объяснить, но я чувствую!

Старец молчал, шурша чем-то за дверью.

– Отец Иов! – выдержав вежливую паузу, позвал Феона.

Под отшельником заскрипели рассохшиеся доски домовины, которую он использовал в качестве кровати. Иов пару раз в сердцах ударил посохом по двери и опять высунул из щели свою руку.

– Ты, отец Феона, залезаешь в область, для тебя закрытую! – произнес он сурово. – Ты можешь не справиться, тем более что вера твоя небезупречная пока!

– Я постараюсь! – повторил Феона решительно и, привалившись спиной к двери, закрыл глаза.

– Тогда запомни, – услышал он последние наставления старика, – скорее всего, ты увидишь не то, что хочешь, а то, что сможешь, или не увидишь ничего!

Пальцы Иова с огромной силой сжались на плече инока, словно пытались проникнуть внутрь его тела.

– Смотри…

На этот раз все было по-другому. Сначала действительно ничего не было. Только темнота, изредка пронзаемая проносящимися мимо белыми искрами, да стрекотание одинокого сверчка, поселившегося где-то в затылке под самым темечком. Неизвестно, сколько прошло времени. Сверчок неожиданно замолк. Свежий морозный ветер обжег ноздри монаха, принеся с собой легкий запах гари. Черная пелена, оплывающая как лед на солнце, стала вдруг рыхлой, текучей и потерявшей всякую форму.

Феона открыл глаза. Дряхлый старик в монашеском одеянии стоял перед открытыми Святыми вратами Гледенской обители. За ним, держа, пищали, с зажженными фитилями на изготовку, стояли четыре городских стрельца из охраны обители, еще несколько находились на боевой площадке стены. С противоположной стороны, прикрываясь полуразрушенным сараем, стояли польские пехотинцы, держа на прицеле открытые ворота и стрельницы навесного боя, расположенные по краям Святых врат.

Монах, выйдя за стены монастыря, властно поднял руку. В то же время, выполняя его молчаливое распоряжение, ворота с лязгом захлопнулись.

– Я игумен этого монастыря, отец Пимен, – произнес он на удивление громким и твердым голосом, не вязавшимся с его болезненным и немощным внешним видом.

– Что хочешь, поп? – послышался мгновенный вопрос с польской стороны.

– Хочу видеть вашего начальника! – произнес Пимен и добавил насмешливо: – Я безоружный. Можете проверить.

Он медленно двинулся в сторону вражеской заставы, на какой-то момент ощетинившейся на него частоколом из пик, алебард и мушкетов. Навстречу выехали три драгуна, сверкая стальными кирасами из-под красных плащей. Подъехав вплотную, они взяли отца Пимена в полукольцо и медленно сопроводили в свой лагерь. Поляков было много. Целая армия! Они встали под горой. Серые палатки, большие цветастые шатры, увенчанные вымпелами, флагами и штандартами, кругом повозки, лошади и люди. Горели костры. Жолнеры[168] жарили мясо. Маркитанты торговали вином, медом и водкой. Кругом стояли гомон и нервное веселье. Иные из самых азартных прямо на снегу, на полковых барабанах играли в кости и карты, проигрывая или выигрывая награбленное по дороге имущество и деньги. Поляки были столь самоуверенны, что даже не считали нужным позаботиться о хорошем охранении своего лагеря. Для них все уже было решено. И монастырь, и город представлялись им легкой добычей, а русские – недостойными даже обычной предосторожности.

Отца Пимена завели в разрушенный амбар без крыши, где прямо на снегу под наспех сооруженным навесом были поставлены столы, лавки и стулья и несколько офицеров, склонившись над картой, что-то активно обсуждали, не обращая внимания на приведенного драгунами монаха.

Сзади послышался скрип снега от шагов приближающегося человека.

– С кем имею честь? – раздался его глухой, надменный голос. При этом спрашивал он по-польски.

Игумен Пимен повернулся к говорящему. Яркое январское солнце слепило глаза, не позволяя видеть лицо говорящего. Видимо, это был польский офицер высокого чина. За это говорил и богатый доспех – карацена[169], и дорогой малиновый жупан, опоясанный тканым поясом, и турецкая шуба, наброшенная на плечи, и гусарские сапоги из желтой кожи тончайшей выделки, подбитые серебряными подковами. Только голова офицера, вставшего с солнечной стороны, походила на яркий фонарь, ослеплявший смотрящего на него. Игумен прикрыл слезящиеся глаза ладонью. Отец Феона, бывший бестелесным свидетелем этой встречи, попытался разглядеть собеседника отца наместника. Он зашел справа, потом слева от старого монаха, но, как бы он ни пытался поменять свое положение, он все время видел одно и то же. Он видел глазами отца Пимена!

– С кем имею честь? – повторил офицер, не сходя с места. Остальные поляки в знак уважения к вошедшему прекратили свои прения и молча стояли, видимо, ожидая его приказаний.

– Я наместник этой обители, игумен Пимен, – спокойным голосом, лишенным страха и подобострастия, произнес старый монах.

– Правильно ли я понял, что вы князь Петр Михайлович Щенятев? – с любопытством в голосе спросил польский офицер на чистейшем русском языке.

– Более полувека ношу я рясу. Мое имя – раб Божий Пимен. Чернец. Один из многих!

– Правду говорят – львиная гордость лисице не к лицу. Забыл ты, князь, свою гордость. Лицемерным смирением прикрылся, чтобы шкуру свою спасти.

– Гордыня дышит адом, но кто вы такой, чтобы судить, сударь? Я тебя не знаю, – глаза Пимена вспыхнули и заблестели холодной сталью.

– Вы меня узнаете, – коротко хохотнул незнакомец и двинулся в сторону старика, – мое имя Петр Аркудий, и я служу Святому престолу!

Феона напряг все свои органы чувств, но именно в тот момент что-то безвозвратно изменилось. Он закрыл глаза. В голову вернулся нудный сверчок. Мгла стала поглощать пространство вокруг себя, как туман оседая на предметах и растворяя их в себе. Феона пытался сопротивляться, но все его усилия были тщетны. Его понесло куда-то в сторону монастыря с невиданной скоростью и едва не расплющило о ворота, и в тот момент, когда дубовые доски Святых врат приблизились настолько, что видны стали тесаные сучки и царапины от плотницких рубанков, с правого боку вспыхнул яркий свет.

Феона открыл глаза и обернулся. Было раннее утро, прозрачное и холодное. Со стороны польского лагеря погонял в гору своего жеребца бунчужный[170] панцерной хоругви[171]. Он был молод и горяч. На бунчуке[172] у него болталась окровавленная тряпка, в которой с трудом узнавалась монашеская мантия. Поляк подъехал к воротам и, брезгливо выпятив нижнюю губу, скинул с бунчука кровавое рубище к основанию Святых врат.

– Эй, московиты, – закричал он звонким и задорным голосом, – это все, что осталось от вашего аббата! То же самое будет со всеми вами, если не отдадите беглого преступника Михаила Загрязского с сыном! Тот, кто первым откроет ворота…

Бунчужный не успел договорить, что бы ждало первого, открывшего ворота. Со стены прогремел выстрел пищали. Пуля вынесла всадника из седла, пригвоздив его к обледенелой земле. Следом прозвучал второй выстрел. Пуля, просвистев мимо рванувшего прочь жеребца и пройдя рядом с назальной стрелкой шишака, угодила поляку в левый глаз, разворотив весь череп. Выстрелы со стены стали чаще и кучнее. Защитники монастыря никому ничего не собирались отдавать задаром, тем более собственные жизни. Поляки, едва оправившись от беспримерной наглости русских, построились в боевые порядки и пошли на штурм не казавшейся непреступной стены монастыря, но в этот момент им в спину ударили полевые орудия войска устюжского воеводы Гаврилы Григорьевича Пушкина, пришедшего на помощь осажденному монастырю.

С Гледенской горы Феона видел, как отряды русских воинов, на конях, на лыжах и в пешем строю врезались в ряды растерявшихся поляков, неся с собою смерть и возмездие. Так и не пришедшие в себя ляхи дрогнули и побежали, бросая все: оружие, пленных, добычу, личные вещи…

И опять Феона открыл глаза. Он был на месте, рядом с затвором отца Иова. Рука старца, держащая его предплечье, ослабла, посинела и заметно дрожала.

– Да! Славная была битва! – прохрипел Иов. – Гнали в тот день панов вверх по Югу-реке, прямо на засаду у Кичменгского Городка. И там более двухсот в землю уложили, а иных живыми взяли, но таких мало было. Не хотели мужики в плен их брать. А русских пленников всех освободили. Вот так и закончилось все. Игумена мы потом нашли. Чтобы в колоду положить, мы его по кускам собирали. Откуда такая жестокость у ляхов была, до сих пор уразуметь не могу.

Старый Иов опять надолго замолчал, тяжело дыша за дверью. Слышно было, что он молился, хриплым шепотом произнося слова молитвы за упокой всех павших русских воинов и игумена Пимена. Феона не уходил и терпеливо ждал, творя молитву вместе со старцем.

– Ты все еще здесь, отец Феона? – спросил вдруг Иов.

– Здесь, отче!

– А чего? – ворчливо спросил старец. – Чего еще надо-то?

– Так про псалтырь хочу узнать, отец Иов, и про Михаила Загрязского! – ответил настырный Феона, чувствуя при этом, что терпение старца подходило к концу.

– Чего тут знать? Раненый через день помер, а из вещей у него только псалтирь и была, он сам ее перед смертью в книжное хранилище передал.

– Так сын у него еще был, Данилка?

– Не знаю… не помню… – взорвался наконец старец, – отец Феона, иди прочь, Христа ради! Утомил ты меня хуже луковой припарки!

Отец Феона счел за благо для себя исполнить просьбу старого монаха и, поблагодарив, ушел из подклети казенной палаты. Он был доволен сегодняшним разговором. Теперь многое из той головоломки, что сложилась перед ним в момент смерти отца Дасия, стало укладываться в его голове в более или менее связную историю, тайна которой уже не казалась неразрешимой.