Ночью отец Феона увидел тот же сон. Суздаль. Покровский женский монастырь. Он с грудным младенцем на руках по подземному ходу пробирается в монастырскую колокольню.

Входная дверь колокольни оказалась закрыта снаружи на амбарный навесной замок. К счастью, скобы кованых решеток на окнах первого этажа были посажены не на цемент, а на известковый раствор, который от времени просто рассыпался. Двумя мощными ударами ноги Феона выбил решетку одного из них, выходящего на восток, и, протиснувшись сквозь узкую бойницу, съехал вниз по обледенелой амбразуре, бесшумно приземлившись в неглубокий сугроб, наметенный у колокольни. Он сознательно вылез через тот проем, который находился в противоположном направлении от усыпальницы, рассчитывая, что в воинственном запале запорожцы ринутся на штурм и никто при этом не захочет стоять на морозе в бессмысленном охранении, когда другие будут разживаться чем-то очень нужным, возможно, ценным и безусловно в хозяйстве полезным. Расчет оказался верным. Шум, произведенный им, не был услышан галдящими и попусту палящими в небо казаками. Держа ребенка в левой руке, а пистолет в правой, он на всякий случай огляделся и, не увидев рядом противника, стремительно преодолел расстояние в десяток шагов под защиту трех старых лип, стоявших в ряд на монастырском дворе. В следующее мгновение он буквально сросся с их стволами, так и оставшись никем не замеченным.

Осмотревшись вокруг, Феона сразу понял, что идти к Приказной палате, как советовала игуменья Ольга, значило сейчас лезть на рожон с заведомо непредсказуемыми последствиями. Черкасы организовали что-то вроде казачьего круга как раз между колокольней и приказом. Было их там никак не меньше десятка. Они орали как заполошные, ругались между собой, хватались за сабли и все время порывались куда-то бежать, что-то ломать и кого-то резать. Вскоре выяснилась и вероятная причина их чрезмерно возбужденного состояния.

Два дюжих запорожца, словно мешок брюквы, заволокли в Приказную палату раненого князя Ивана Шуйского. Следом туда же с гордо поднятыми головами прошли игуменья Ольга и царица Мария. Нетрудно догадаться, что, не найдя среди пленных младенца, рассерженные запорожцы собрались перевернуть весь монастырь вверх дном и, значит, рано или поздно они должны были найти ненадежное убежище Феоны. Летом отчасти можно было надеяться на густую зелень растений, но зимой не было и этой возможности. Понимая, что каждая минута промедления увеличивала шансы противника на успех и уменьшала его шансы на жизнь, Феона, прикрываясь кустами волчьего лыка, тенью пронесся к восточным воротам монастыря, очень рассчитывая найти их неохраняемыми. Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Около ворот прохаживались трое караульных. Причем были это уже не черкасы, а литовские мушкетеры. Бойцы, может быть, и не самые умелые, но зато исключительно дисциплинированные. Ждать, что они возьмут и бросят свой пост, не приходилось. Пока Феона прикидывал шансы, не поднимая шума, уложить всех троих, к ним неспешным шагом подошли еще двое, а пять мушкетеров шансов не оставляли уже никаких.

Сбоку тихо скрипнула дверь ближней к нему деревянной избы-кельи, больше четырех десятков которых плотно выстроились вдоль монастырских стен. Феона резко обернулся, направив взведенный пистолет на источник звука.

– Ишь ты! Неужто стрельнешь? – услышал он тихий насмешливый женский голос.

На пороге избы, держа в руках маленький керамический жирник, почти не дававший света, стояла монахиня. Свободной рукой она оправляла на себе мерлушковую шубу[141], в спешке просто накинутую на плечи. На черный апостольник[142] инокини была надета камилавка[143] из куницы, за пояс заткнуты рукавицы из росомахи, а из-под рясы выглядывали мыски голубых сафьяновых сапожек, никак не походивших на обычные в монастырях белые сестринские сапоги.

«Не простая сестрица», – отметил для себя Феона, опуская пистолет, а вслух спросил:

– Ты кто? Как зовут тебя, сестра?

– А как хочешь? – с вызовом в голосе ответила монахиня, строптиво выпятив нижнюю губу. Была она молода, миловидна, но как-то по-мальчишески задириста и непокорна, что явственно отражалось на ее курносом слегка рябом лице.

– Хочешь инокиней Ириной, а хочешь княжной Марфой Вяземской зови!

Феона еще раз бросил внимательный взгляд на лицо черницы, подмечая для себя знакомые черты. Спросил осторожно:

– Ты не дочь ли князя Ивана Вяземского Меньшого?

– Его, – сказала удивленно. – Знал моего отца?

Вместо ответа Феона утвердительно покачал головой. Монахиня на секунду задумалась, потом прошептала, указывая глазами на беззаботно болтающих у ворот мушкетеров:

– Тебя сторожат?

– Нет, конечно, – невесело пошутил Феона, – хлопцы в «Репу»[144] играют. Они мыши…

– А репка кто? – насмешливо спросила Марфа. – Царевна Анастасия?

Феона нахмурился и мрачно произнес, глядя тяжелым взглядом в область переносицы едкой монахини:

– Откуда знаешь?

– А в монастыре секретов нет, – живо ответила она и добавила: – Возьмешь с собой, покажу выход.

Думать о причинах, заставивших молодую монахиню бежать из обители, не было ни времени, ни желания. Ее предложение было единственной возможностью спасения, и Феона согласился без колебаний.

Прячась за стенами жилых изб, многочисленных сенников, дровяников и разделявших их глухих заборов, Марфа повела Феону с младенцем на руках в сторону от восточных ворот, уверенно прокладывая дорожку по снежной целине, держа путь к приземистой шатровой башне на северной стороне обители. Несмотря на то что Покровский девичий монастырь хоть и находился на посаде, но серьезных оборонительных задач никогда не выполнял. Башни не имели окон и бойниц. Стены были невысокими и тонкими, к тому же от ветхости и небрежения монастырских насельников в трех местах развалившимися, а проломные места затянуты деревянным острым тыном. Именно к одному из таких мест Марфа и привела Феону. Отсчитав от края башни десять шагов, Марфа остановилась.

– Здесь, – указала она пальцем на стык между бревнами.

Феона ударил ногой в указанное место. Бревна легко разъехались в разные стороны, образовав в деревянном тыне щель около полутора локтей[145].

– Узковато будет! – покачал головой Феона, передавая ребенка на руки Марфе. Порвав кожух в двух местах и до крови расцарапав лоб, он протиснулся в лаз и, не без труда выбравшись с другой стороны, шепотом позвал свою спутницу. Шустрая и подвижная монахиня с видимой легкостью проделала то же самое, только куда ловчее и изящнее. Через мгновение она уже стояла рядом, задорно улыбаясь.

– Ну, – спросила она, – куда нам теперь?

– Нам? – удивился Феона такой настырной дерзости своей новой знакомой. – А ты точно со мной?

– Пока да, – убежденно произнесла она, качая младенца, и, подумав, добавила, кивнув головой на сопящий комок в ее руках: – Одной мне далеко не уйти, да и тебе с этим подарком тоже. Так что пошли вместе?

– Ну и отчаянная ты, княжна Марфа Ивановна, – развел руками озадаченный Феона и вдруг замер как вкопанный.

В следующее мгновенье глаза его сузились и приобрели стальной блеск. Молча зажав беглой чернице рот ладонью, он властно обнял ее за талию и силой повлек в тень полуразрушенного контрфорса[146], плотно прижав спиной к обледенелым кирпичам стены. Причина столь странного поступка объяснилась тут же. Из-за северной башни буквально вылетел крытый возок, запряженный четверкой великолепных богемских рысаков. Возок сопровождала пара конных, вооруженных до зубов, гайдамаков[147]. Проехав шагов сорок, возок остановился. Один из гайдамаков, пришпорив лошадь, поскакал дальше в сторону восточных ворот, а второй, спешившись, достал из-под небрежно наброшенного на плечи белого валяного копеняка[148] кавалерийский карабин и встал с ним у дверей возка, беспечно беседуя с возницей на какой-то причудливой смеси польского и венгерского языков. Впрочем, возница, протирая сухой ветошью ствол рейтарского пистолета[149], взятого из седельного ольстра, кажется, прекрасно его понимал.

Убедившись, что поляки их не заметили, Феона убрал ладонь с губ Марфы и прошептал на ухо:

– Прости, княжна, по-другому нельзя было.

– Да нет, ничего, мне даже понравилось! – тихо хохотнула та, кокетливо оправляя свободной рукой кунью камилавку и апостольник.

Хмурый Феона поднес палец к губам, призывая Марфу к тишине, и, держась в тени монастырской стены, по-волчьи бесшумно направился к возку. Незаметно приблизившись на пять саженей[150], он достал из-за пояса пистолеты и осторожно, стараясь не шуметь, взвел курки.

– А ты их убьешь? – услышал он сзади жаркий шепот Марфы.

– Убью, – сквозь зубы, едва слышно процедил Феона.

– Всех! – ахнула оробевшая вдруг княжна.

– Всех, – сурово подтвердил он раздраженно.

В этот момент ребенок, до того мирно дремавший на руках неугомонной инокини, пару раз вздохнул суетливо и заорал раскатисто и звонко, кажется, пугая самого себя изумительной силой своего голоса.

Времени для раздумий больше не было. Феона быстрым шагом вышел из тени, выставив пистолеты перед собой. Выстрел, и первый пистолет дал осечку, вхолостую рассыпав по полке сноп ярких искр. Следом наступило мгновение, равное бесконечности. Выстрел, и второй пистолет оказался безупречен. Пуля ударила под кадык, чуть выше рукоятки грудины. Гайдамака с силой отбросило на возок, с которого он уже мертвым сполз на снег, оставляя за собой продолговатый кровавый след. Одним отлаженным движением, убрав ставшие бесполезными пистолеты за пояс, Феона выхватил из ножен саблю и, раскрутившись на месте, ударил не успевшего ничего сообразить возницу. Сабля со свистом рассекла воздух. Раздался противный чавкающий звук. Мощный удар отрубил вознице нижнюю челюсть, почти отделив голову от остального туловища. Он забился в предсмертных судорогах и, свесившись на бок, завалился в сугроб, из которого на высоту трех локтей[151] ударил фонтан горячей черной крови, при этом ноги убитого продолжали шевелиться, точно он все еще пытался куда-то уползти от случившейся смерти.

Узкая дверца возка распахнулась. В проеме показалась фигура человека в сиреневой делии[152] нараспашку, в руке он держал длинный рейтарский пистолет, готовый к стрельбе. Не меняя позы, словно взведенная пружина, Феона раскрутил свое тело обратно, но в последний момент, заметив на шее противника белую колоратку священнослужителя, он резко развернул кисть руки, нанеся рубящий удар не лезвием, а елманью[153]. Священник глухо застонал, выронил пистолет и, схватившись за лицо, залитое кровью, рухнул к ногам Феоны.

Заглянув внутрь возка, Феона присвистнул от удивления. Внутри экипажа, прижавшись к теплой войлочной стенке, сидел испуганный ксендз[154], в черной сутане с пурпурным поясом-фашьей, и целился в него из незаряженного бандолета[155].

– Это не можно! – твердил он на плохом русском, тщетно нажимая на курок пустого карабина. – Меня посылать римский курия! Я есть патер Алоизиус, капеллан папского нунция Клавдия Рангони[156].

– Жаль, что мне некогда, – с явным сожалением произнес Феона, забирая из рук священника оружие. – Я бы нашел для вас достойное место, святой отец, а пока считайте, что вам повезло.

Патер Алоизиус, получив хорошее ускорение под преподобный зад, с диким воем вылетел наружу, угодив головой в придорожный сугроб. Следом туда же полетела его четырехугольная шапочка-бирретта с дурацким помпоном посередине. Феона, тревожно прислушиваясь, выглянул из возка и поманил рукой на удивление не сильно смущенную всем увиденным Марфу.

– Скорее, княжна, да царевну береги, – сказал он мрачно, – поспешать надо, иначе сейчас здесь жарко будет.

– С тобой не страшно, воевода, – озорно улыбнулась Марфа, забираясь в возок, – право слово, женись на мне? Я тебе десяток царевен нарожаю!

Феона только досадливо крякнул, заглянув в дерзкие глаза Марфы Вяземской. Сейчас ему было не до шуток. Разворачивая лошадей, он слышал со стороны южных ворот шум, выстрелы и глухой топот множества копыт. На рысях сюда двигался большой отряд, встречи с которым необходимо было избежать. Кони рванули с места, унося возок в сторону Спасского луга и ледяной переправы через речку Каменку.