Наутро, отстояв службу 3-го часа[157], отец Феона, сопровождаемый Маврикием, решил зайти в монастырское книгохранилище, чтобы узнать наконец, как продвигается работа у Автонома и Гервасия, но те сами поджидали его на выходе из храма. Судя по их сияющим, удовлетворенным лицам, им все же удалось найти в описи что-то, исчезнувшее из библиотеки.

– Выкладывайте, братья! – прямо на месте предложил им Феона, видя нетерпение обоих. – Неужто нашли?

– Нашли! Нашли, отец Феона! – хором загалдели оба инока. – Псалтырь это! Псалтырь Следованная. А более ничего не пропало. Остальное на месте в целости и сохранности.

Отец Феона посмотрел на них строго и переспросил:

– Это точно? Хорошо искали?

– Точнее не бывает, отец Феона, – «успокоили» его монахи, – псалтыри этой нет нигде.

Феона крепко задумался.

– Видишь, Маврикий? – произнес он, не оборачиваясь, в полной уверенности, что ученик стоит за его спиной. – Вероятно, в этой истории я был не прав, а ты молодец!

Не услышав ответ и увидев удивленные глаза Автонома и Гервасия, отец Феона обернулся. Маврикия за его спиной не было.

Слегка озадаченный необычным поведением ученика, отец Феона, перебросившись парой фраз с отцом экономом, направил свои стопы в братский корпус и, поднявшись на второй этаж, увидел послушника у двери своей кельи. Долговязый Маврикий сидел на корточках спиной к проходу, бесцельно подпирая плечом дверной косяк.

– Маврикий, ты чего здесь? – спросил Феона, хлопнув инока ладонью по спине.

От неожиданности Маврикий вздрогнул, пошатнулся, хватая руками воздух, и, с треском распахнув головой дверь, кубарем вкатился в келью.

– Ты всегда найдешь, чем удивить, сын мой, – произнес Феона, заходя следом, – обычно незваные гости таким способом только уходят!

Насмешливый тон Феоны сменился на обеспокоенность, когда он увидел кислое и печальное выражение лица своего молодого помощника.

– Та-ак! – протянул он подозрительно. – Что опять натворил? Признавайся!

– Прости, отче! Лукавый попутал! – загнусил Маврикий, поднимаясь на ноги и осторожно вынимая из-под подрясника предмет, завернутый в кусок белой льняной ткани.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Феона, мельком взглянув на сверток. – Следованная псалтырь?

– Она, – потерянно кивнул головой Маврикий, всем своим существом выражая самое неподдельное раскаяние.

Глядя на отца Феону глазами доброй коровы, он передал ему книгу, продолжая причитать и оправдываться:

– Не хотел я ее красть. Только на время взял. Думал, ночью тайнопись разберу, а утром все назад положу!

– Так чего же не положил?

– Испугался, отче!

Феона разглядывал Маврикия со смешенным чувством легкой досады и душевной теплоты, которое часто возникает в общении мудрых родителей с их непутевыми, но оттого не менее любимыми отпрысками.

– Эх, Маврикий, когда-нибудь тебя высекут за твое ослиное упрямство и бесхитростное любопытство, и я не стану выручать, чтобы впредь неповадно было! Но за этот проступок ты не заслужил порки. Я почти уверен, что убийца приходил за псалтырью, однако твоя простодушная пытливость лишила его этой возможности. Кому-то ты очень сильно помешал! Надеюсь, не зря?

Монах ободрительно потрепал послушника по плечу и спросил:

– Тайнопись осилил?

– Какое там, – безнадежно отмахнулся Маврикий и тяжело вздохнул. – До Утрени с лучиной просидел. Ничего! Прости, отче, не нашел я никакого ключа!

Феона молча открыл псалтырь, полистал пожелтевшие от времени страницы и спокойно ответил:

– Разберемся! Теперь это наш с тобой общий интерес. А сейчас иди к себе. На сегодня ты мне больше не нужен. И главное, о том, что было – молчок!

Успокоенный и внутренне умиротворенный Маврикий согласно кивнул головой и ушел, даже не попытавшись на этот раз выпросить себе какое-нибудь новое задание. А Феона, проводив его взглядом, завернул псалтырь в белое льняное полотно и отправился к настоятелю.

В покоевой горнице[158] деревянных хором настоятеля царили сумерки и прохлада. Все окна, кроме одного, были наглухо закрыты деревянными ставнями. Из открытого окна в левом углу клети, причудливо преломляясь в витражных слюдяных вставках, яркое утреннее солнце освещало книжный шкаф, рабочий стол и резное кресло отца наместника. Сам же отец Илларий вместе с Феоной сидел рядом на широкой лавке у глухой стены и задумчиво глядел на псалтырь, лежащую у него на коленях.

– Конечно, отец Феона, я помню эту псалтырь! Загадочная книга, надо признать!

– А что же в ней загадочного?

– Ее история!

Илларий многозначительно посмотрел на Феону и поднял вверх указательный палец.

– Два года назад, еще до твоего приезда, случился в обители пожар. От молнии загорелась казенная келья, ну и пошло-поехало! Такой пал я никогда не видел! Избы вспыхивали, как снопы, и прогорали дотла за считаные мгновенья. Колокола на колокольнях плавились. Даже кирпич обратно в песок прогорал. Огонь пришел после службы 3-го часа, а к Божественной литургии все уже было кончено. Пепелище. Из всего монастыря только две церкви остались: Троицкая да Успенская, да и те изнутри все выгорели. Никто и не думал, что старая библиотека уцелеет в таком аду, а вот поди ты! Три книги промыслом Божьим сохранились! Две мы в мшанике[159] Тихвинской церкви нашли. Их упавшей стеной привалило, вот огонь и не добрался. А псалтырь эта на второй день после пожара отыскалась. Она просто лежала на пепелище целая и невредимая!

– Может, спас кто во время пожара, а потом тихо подложил? – предположил Феона.

– Скорее всего, – пожал плечами Илларий, – только почему именно псалтырь? В хранилище были сотни куда более значимых книг, а человек не просто рисковал жизнью, откровенно говоря, у него не оставалось даже надежды на эту самую жизнь! Загадка!

Отец Илларий взял в руки псалтырь и, тщательно обернув ее платком, вернул обратно Феоне.

– Пожалуй, это все, отец Феона. Уж не знаю, помог я тебе чем аль нет?

– Помог, отче! – ответил Феона, вставая и кланяясь.

– А скажи еще, ежели знаешь, когда и как сия псалтырь в обитель попала?

– Нет, не знаю, – покачал головой Илларий, – это еще до меня было. Может, при невинно убиенном поляками игумене Пимене, а может, еще раньше? – Погоди, – придержал он собеседника за рукав рясы, – тебе надо со старцем Иовом поговорить. Вот кто точно все знает! Ему сто лет в обед, половину из которых он провел здесь. Только вот сомневаюсь, захочет ли он с тобой сейчас говорить?

– А что так? – удивился Феона.

– Да отпросился он у меня на сорок дней в затвор для молитв и уединения, а всего неделя прошла. Знаешь ведь, что за нрав у старца. Ругается – петухи со страха несутся. Сам его иной раз опасаюсь. Уж больно суров чернец.

Феона улыбнулся и направился к выходу.

– Спаси Христос, отец наместник, – произнес он, кланяясь в пояс, – постараюсь лишний раз не раздражать старца. Глядишь, не прогонит?

– Во славу Божью! – ответил игумен, перекрестив Феону на прощание. – Иди, коли так.