Отца Иллария Феона нашел сидящим на каменной скамейке у крыльца деревянной избы, служившей ему домом.

– Что стряслось, отец наместник? – спросил у него монах после короткого приветствия.

Илларий неспешно подвинулся, предлагая Феоне сесть рядом, и, скривившись от гнетущих сомнений, растопырил пальцы рук, словно желая ими удержать нечто ускользающее от него.

– Ничего я не понимаю! Что творится, отец Феона? Как ты ушел с утра, явились в обитель людишки воеводы Юрия Яковлевича Стромилова, показали грамотку с печатями и, сказавшись дознавателями, потребовали передать им дело об убийстве отца Дасия!

Феона удивленно поднял бровь и задумчиво почесал мочку уха. Сам Илларий был куда менее сдержан в проявлении чувств. Он стукнул себя сухоньким кулаком по колену, тут же ойкнул от боли, погладил ушибленное место и воскликнул, глотая слова от возмущения:

– Вот скажи мне, отец честной, где это видано, с каких пор и кем решено, чтобы светские власти лезли в дела монастырские?

– Ну и что ты ответил им, отче? – задал вопрос отец Феона, с интересом разглядывая рассерженного игумена, словно видел его первый раз.

– А что тут отвечать? – проворчал игумен. – Выгнал взашей антихристов и сказал, что если еще раз появятся, то отпою каждого бесплатно!

– Понятно, – усмехнулся Феона, – только ведь, отче, они все равно явятся, коли первый раз приходили, только на этот раз со стрельцами, а может, и с самим воеводой. Что-то им в этом деле понадобилось? Не просто все!

– И я о том же. Потому и искал тебя!

Чернецы как в воду глядели. Перед самой Обедней[133] в монастырь, сопровождаемый двумя городскими казаками, явился устюжский воевода. Был он в дурном расположении духа. Угрюм. Мрачен. Свиреп лицом и гневлив взором. Феона с интересом посмотрел на прибывшего. Ему советовали обратить внимание на смышленого и добросовестного дворянина Стромилова еще двенадцать лет назад при дворе царя Василия Ивановича Шуйского, и неизвестно, как сложилась бы судьба, успей Феона воспользоваться этим советом. Четыре года служил Стромилов вторым воеводой в городке Березове и прославился тем, что сурово пресекал попытки служилых казачков и городских стрельцов мародерствовать на могилах остяков-язычников[134] и воровать зарытые в них вещи, а также тем, что разрешил хоронить березовских остяков, казненных за измену воеводой и князем Черкасским и более двух лет болтавшихся на виселице в назидание родичам и соплеменникам.

При новой династии вернулся Юрий Яковлевич в Москву. Был объезжим головой[135] на Неглинной и в Китай-городе[136], служил судьей во владимирском Судном приказе[137] и наконец был назначен воеводой в Устюг, куда прибыл полтора года назад почти одновременно с отцом Феоной, перешедшим в Гледенскую обитель. Только здесь, в Устюге произошло их очное знакомство, ни к чему их уже не обязывавшее и никому, кажется, особенно не нужное.

Сегодняшняя встреча была едва ли не вторая или третья за все полтора года их совместного пребывания в городе. Феона сразу обратил внимание на то, что правая щека Стромилова изодрана в клочья и едва лишь недавно короста затянула сочившуюся из раны сукровицу. Казалось, кто-то двинул деревянной мутовкой[138] по щеке градоначальника, оставив три неглубокие, но изрядно кровоточащие борозды. Наличие этой раны явно смущало воеводу и заставляло нервничать, может быть, немного больше, чем ему это приличествовало по его высокому положению.

– Зачем ты прогнал моих людей, отче? – хмуро спросил Стромилов после получения благословления от игумена. – Они выполняли мое поручение.

– Ты, сын мой, не имел права давать такое поручение. Ты нарушил закон!

– Закон здесь – я! – грубо возразил Стромилов, исподлобья глядя на игумена.

– Ошибаешься, несчастный, – запальчиво воскликнул Илларий, – в монастыре закон – это я, и суд тоже! По положению Стоглавого собора монастырям такое право даровано свыше, и не тебе это менять!

– То, что ты называешь законом, отец наместник, давно устарело, – оскалился воевода в некоем подобии насмешливой улыбки, – согласно наказу государя нашего Михаила Федоровича, права такого монастырские власти лишены уже лет пять, ежели не более.

Видя замешательство настоятеля, Феона решил прийти к нему на помощь.

– Я, кажется, понимаю причину вашего разногласия, – произнес он, выходя вперед.

Услышав слова монаха, Стромилов поморщился, как от зубной боли.

– Вот не надо разъяснений, отец Феона. Я не хуже тебя разбираюсь в законах. То, что ты был когда-то начальником Земского приказа, не дает тебе право влезать в следствие, а если будешь мешать дознанию, арестую, отвезу на съезжий двор и посажу в чулан на пару дней.

Услышав такие слова, Илларий буквально захлебнулся от возмущения, но на Феону они не произвели никакого впечатления.

– Не получится у тебя ничего, Юрий Яковлевич, – небрежно бросил Феона, спокойно глядя в глаза воеводе.

– Что не получится? – переспросил тот удивленно и настороженно.

– Ничего не получится, – улыбнулся монах. – Согласно указу государя нашего Михаила Федоровича, губные старосты и церковные власти лишены права вести дознание по государевым делам и воровским людям. Убийство отца Дасия до крамолы и государственного преступления никак не поднять, а значит, действует обычное правило, которое, согласно положению Стоглавого собора, отдает расследование специальному монастырскому дознавателю, в данном случае рабу Божьему отцу Феоне.

Феона учтиво поклонился и добавил с едва уловимой иронией в голосе:

– Самый захудалый подьячий в приказной избе подтвердит тебе слова мои, воевода. Но уж коли выказал ты горячее желание помочь святой обители в расследовании тяжкого злодейства лишения живота невинного брата нашего отца Дасия, души наши с отцом наместником возликовали!

Наступила неловкая пауза, нарушаемая тяжелым сопением воеводы.

– Я буду рад, Юрий Яковлевич, если мы вместе найдем убийцу доброго инока, – удовлетворенно произнес игумен Илларий и перекрестился.

Бордовый от ярости Стромилов злобно раздувал ноздри, переводя мрачный взгляд с довольного, как старый кот на завалинке, отца Иллария на совершенно бесстрастного отца Феону. Он силился что-то сказать, но понимал, что сказать ему в данном случае особенно нечего. Он сам влез в эту историю, и теперь единственный способ выйти из нее, не потеряв при этом лицо, был тот, что предлагали ему монахи.

– Спаси Христос, за предложение, отче, – произнес он, наконец внешне успокаиваясь, – пусть так и будет!

Он холодно раскланялся и, взяв коня под уздцы, направился к выходу из монастыря.

– А что с твоим лицом, воевода? – задал вопрос Феона в спину уходящего Стромилова.

Плечи Стромилова вздрогнули, он обернулся, смерил инока недобрым взглядом и нехотя процедил сквозь зубы:

– Кошка поцарапала.

Только после поспешного ухода устюжского воеводы отец Феона обратил наконец внимание на истомленного ожиданием Маврикия, из-за спины которого выглядывал крепкий коротышка в засаленной сермяге, бывшей когда-то приличного белого цвета, и катаном гречневике[139], больше похожем на опрокинутый горшок, надетый на голову.

– Ты кого привел? – спросил Феона у своего помощника, подходя ближе.

– Перевозчик из Коромыслова. Тихоном звать, – представил мужика довольный Маврикий.

Феона бросил беглый взгляд на рябую и наглую физиономию Тихона.

– Раб Божий, кого ты перевозил ночью на другой берег?

– Да боярина какого-то, – охотно ответил перевозчик, снимая с головы свой гречневик. – Пришел еще до третьих петухов. Взашей растолкал, с печи согнал. Зато потом и расплатился щедро! А нам что? Денежка, она лишней не бывает!

– Расскажи, как выглядел твой ночной гость?

– А чего же, рассказать можно, – согласно кивнул Тихон, – только вот чернец Маврикий обещал заплатить за рассказ! Даром, что ли, столько верст топал?

Феона холодно посмотрел на мужика и, не меняя голоса, ответил:

– Если Маврикий обещал, пусть тебе и платит!

Лицо Маврикия вытянулось и приобрело печальное выражение.

– Я же, – продолжил Феона, – сейчас прикажу поднять тебя на дыбу и всыпать пару «горячих», чтобы не скрывал от следствия важные сведения.

Наглость Тихона после этих слов исчезла стремительно. Он упал на колени, горько причитая и заливаясь притворными слезами:

– Не погуби, отче! У меня детишек семеро и жена на сносях. Все скажу, ничего не утаю!

– Ну так и говори! – нетерпеливо отмахнулся монах, глядя на представление, устроенное Тихоном.

– А чего говорить-то? Ночь была. Темно! Не видно ни зги. Епанчу вот запомнил. А еще у него рожа тряпками замотана. Жуть! Словно на тебя бабайка[140] из леса смотрит!

– Ну а выглядел как? Конь какой?

– Конь хороший! Белый такой. Дорогущий, наверно? А сам, злодей, росточка небольшого. На пару вершков меня повыше будет. Плечи широкие и ручищи как у «шишки» бурлацкого. Вот и все! Истинный крест, более ничего не знаю, отче!

– Не густо! – разочарованно пожал плечами отец Феона.

– Вот кольцо еще помню, – задумчиво произнес Тихон, – про кольцо надо иль нет?

– Давай, – встрепенулся Феона, – что за кольцо?

Тихон напрягся, вспоминая события ночи.

– Антихрист этот, когда расплачивался со мной на том берегу, перчатку снял. Тут я его и увидел. Кольцо большое. Золотое, а по золоту черное солнце процарапано с лучами, одни из которых прямые, а другие ломаные, и еще буквы нерусские. Но буквы я не запомнил.

Услышав слова перевозчика, отец Феона пришел в возбужденное состояние. Он вытащил из-за сапога свой нож и кончиком лезвия начертил на песчаной дорожке круг с чередующимися прямыми и ломаными лучами, исходящими из него, а в середину поместил простой крест с монограммой из трех латинских букв HIS.

– Так? – спросил он у Тихона, указав на чертеж.

– Похоже, – охотно согласился тот, разглядывая рисунок, – только у него снизу еще три гвоздя были, а у тебя, отче, нет!

– Понятно, – кивнул головой Феона, – ты можешь идти домой. О нашем разговоре лучше помалкивай!

– Знамо дело! – засуетился Тихон, кланяясь. – Я – могила! Спаси Христос, отче!

Минуту спустя он уже бежал в сторону Коромыслова, семеня своими короткими ногами по раскисшей от ночного дождя дороге и проклиная тот час, когда в его избу постучал ночной гость со своим заманчивым предложением.

Отец Илларий подошел к стоявшему в задумчивости Феоне и, глядя на рисунок, спросил:

– Что это, отче?

– Jesum Habmus Socium, – ответил он, стирая рисунок носком сапога. – «С нами Бог». А это значит, отец наместник, в нашем деле объявились иезуиты!