Остаток ночи не был нарушен никакими происшествиями ни внутри ограды, ни снаружи. Дверь ограды на этот раз заперли надежно. Как могла она открыться как раз в то время, когда вокруг бродила большая группа хищников? Ведь Калагани собственноручно опустил мощные засовы?

Рана капитана Худа причиняла ему боль. Еще немного, и он не смог бы двигать правой рукой.

Что касается меня, то я был сам не свой после того мощного удара хвостом, что свалил меня с ног.

Мы решили вернуться в Паровой дом, как только наступит день.

Матиас ван Гёйтт, несмотря на его сожаления по поводу гибели трех своих людей, не отчаивался, хотя потеря буйволов в момент отъезда ставила его в затруднительное положение.

— Таковы превратности ремесла, — сказал он нам, — и у меня было какое-то предчувствие, что со мной произойдет что-то в этом роде.

Затем он распорядился похоронить трех индийцев, чьи останки перенесли в один из углов крааля и закопали поглубже, чтобы хищники не смогли до них добраться.

Тем временем заря окрасила в белый цвет нижнюю часть Тарриани, и без лишних слов, пожав друг другу руки, мы покинули Матиаса ван Гёйтта.

Нам в провожатые, по крайней мере через лес, зверолов рекомендовал взять Калагани и двух индийцев. Его предложение было принято, и в шесть часов мы вышли из ограды крааля.

Никто не встретился нам на пути. Тигры и пантеры не оставили никаких следов. Несомненно, пресыщенные звери ушли в свои логова, и сейчас не время было их там преследовать.

Буйволы, убежавшие из крааля, растерзанные, лежали в высоких травах или же разбежались по лесам Тарриани, нечего было рассчитывать, что инстинкт приведет их в крааль. Они были окончательно потеряны для зверолова.

На опушке леса Калагани и двое индийцев нас оставили.

Через час Фанн и Черныш громким лаем приветствовали наше возвращение в Паровой дом.

Я рассказал Банксу о нашем приключении. И уж, понятно, он поздравил нас с тем, что мы легко отделались. Очень часто в нападениях подобного рода ни один из осажденных не мог вернуться, чтобы рассказать о подвигах осаждавших!

Капитан Худ вынужден был волей-неволей носить руку на шарфе, но инженер, который был настоящим врачом нашей экспедиции, не нашел ничего серьезного в его ранении и уверял, что через несколько дней все заживет без следа.

На следующий день, 27 августа, лай собак зазвучал с удвоенной силой, но на этот раз это был веселый лай.

Вернулись полковник Монро, Мак-Нил и Гуми. Их возвращение доставило нам истинное облегчение. Удачно ли прошла экспедиция сэра Эдуарда Монро? Мы этого пока не знали. Он вернулся целым и невредимым. И это было самым главным.

Прежде всего Банкс подбежал к нему, сжал его руку и взглядом спросил, как дела.

— Ничего! — Полковник Монро ограничился тем, что просто отрицательно покачал головой.

Это слово означало не только, что поиски на непальской границе не дали никаких результатов, но и то, что всякие разговоры на эту тему бесполезны. Казалось, он хотел сказать нам, что говорить об этом неуместно.

Мак-Нил и Гуми, которых Банкс вечером стал расспрашивать о том же, оказались более разговорчивыми. Они сообщили, что полковник Монро намеревался самым тщательным образом обследовать ту часть Индостана, где Нана Сахиб скрывался до своего появления в президентстве Бомбея. Цель сэра Эдуарда Монро состояла в том, чтобы узнать, что стало с соратниками набоба, выяснить, не осталось ли следов их перехода индо-китайской границы, постараться разузнать, не спрятался ли если не Нана Сахиб, то хотя бы его брат Балао Рао в этом регионе, еще не подвластном англичанам. В результате этих поисков выяснилось, что, несомненно, мятежники покинули страну. От лагеря, где они устроили ложные похороны, предназначенные убедить всех в смерти Наны Сахиба, не осталось никаких следов. О Балао Рао никаких известий. О его спутниках — ничего, что могло бы позволить пойти по их следу. Набоб убит в горных ущельях Сатпура, его сторонники, вполне вероятно, рассеяны за пределами полуострова, свершить праведный суд было невозможно. Покинуть гималайскую границу, продолжить путешествие, вернувшись на юг, закончить наш маршрут из Калькутты в Бомбей — вот о чем мы должны были думать в настоящее время.

Отъезд был решен и назначен на 3 сентября, через восемь дней. Нужно было дать время капитану Худу для полного излечения раны. С другой стороны, полковник Монро, явно уставший от утомительной поездки в труднодоступную местность, тоже нуждался в нескольких днях отдыха.

Тем временем Банкс мог начать подготовку к отъезду. Привести наш поезд в рабочее состояние для спуска на равнину и переход от Гималаев до президентства Бомбея — этим инженер собирался заняться в течение целой недели.

Прежде всего было решено изменить маршрут так, чтобы избежать больших городов на северо-западе — Мирута, Дели, Агры, Гвалияра, Джханси и других, которым восстание 1857 года принесло слишком много горя. С последними бунтовщиками должно исчезнуть все, что могло напомнить о нем полковнику Монро. Итак, наше жилище на колесах пойдет по провинциям, не останавливаясь в главных городах, однако местность стоила того, чтобы ее посетить хотя бы из-за природных красот. Необъятное королевство Синдия в этом отношении не уступает никакому другому. Перед Стальным Гигантом должны открыться самые живописные дороги полуострова.

Время летнего муссона ограничивается сезоном дождей, который продлится не дольше августа. Первые дни сентября обещали хорошую погоду, что должно было сделать приятной вторую часть путешествия.

Во время второй недели нашего пребывания на курорте Фокс и Гуми сделались нашими постоянными поставщиками продовольствия. В сопровождении двух собак они обходили среднюю зону, где в изобилии водились куропатки, фазаны, дрофы. Эта пернатая дичь, сохраняемая в холодильнике Парового дома, послужит превосходным провиантом в дороге.

Пару раз мы посетили крааль. Матиас ван Гёйтт также готовился к отъезду в Бомбей, относясь к хлопотам как философ, стоящий выше мелких или крупных превратностей бытия.

Как известно, с поимкой десятого тигра, который обошелся так дорого, зверинец был полностью укомплектован. Матиас ван Гёйтт был занят лишь подборкой буйволов для упряжки. Ни один из тех, что убежали во время ночного нападения, не вернулся в крааль. Вероятнее всего, разбежавшись по лесу, они стали легкой добычей хищных зверей. Стало быть, следовало их заменить, что в данных обстоятельствах было не так трудно. С этой целью зверолов послал Налагали на соседние фермы и хутора и с нетерпением ожидал его возвращения.

Последняя неделя нашего пребывания на курорте прошла без происшествий. Рана капитана Худа постепенно затягивалась. Он, возможно, даже рассчитывал закончить охотничью кампанию последней вылазкой в лес, но вынужден был отказаться от этого намерения по настоятельной просьбе полковника Монро. Раз уж он не чувствовал былой твердости в руке, зачем напрасно подвергаться опасности? Если какой-нибудь зверь вдруг встретится на его пути во время оставшейся части путешествия, разве у него не будет случая взять реванш?

— К тому же, — сказал ему Банкс, — вы еще живы, мой капитан, а сорок девять тигров погибли от вашей руки, не считая раненых. Счет все еще в вашу пользу.

— Да, сорок девять! — вздохнув, ответил капитан Худ. — Но я бы хотел округлить счет до пятидесяти!

Он явно принимал это близко к сердцу.

Подошло 2 сентября. Мы были накануне отъезда.

В это утро Гуми пришел объявить нам о визите поставщика зверей для зоопарков.

Действительно, Матиас ван Гёйтт появился в Паровом доме в сопровождении Калагани. Разумеется, в момент отъезда он хотел, в соответствии с правилами хорошего тона, проститься с нами.

Полковник Монро принял его сердечно. Матиас ван Гёйтт погрузился в бездну словесных излияний, где таилась вся неожиданность свойственной ему фразеологии. Мне, однако, показалось, что за его комплиментами скрывалась какая-то тайная мысль, которую он не решался высказать.

И точно. Банкс коснулся сути вопроса, когда спросил, удалось ли ему укомплектовать свои упряжки.

— Нет, господин Банкс, — ответил зверолов. — Калагани напрасно обошел деревни. Хотя он располагал всеми полномочиями, он не сумел раздобыть ни одной пары этих полезных жвачных животных. Вынужден признаться с сожалением, что для того, чтобы доставить мой зверинец на ближайшую станцию, мне совершенно необходим мотор. Бегство буйволов, вызванное внезапным нападением в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое августа, поставило меня в некоторое затруднение... Клетки с четвероногими постояльцами тяжелы... и...

— Как же вы рассчитываете доставить их на станцию? — спросил инженер.

— Да я не знаю, — замялся Матиас ван Гёйтт. — Я ищу... так и сяк комбинирую... колеблюсь... Однако... час отъезда пробил, и двадцатого сентября, то есть через восемнадцать дней, я должен доставить в Бомбей мою партию хищников...

— Восемнадцать дней! — воскликнул Банкс. — Но в таком случае вам нельзя терять ни одного часа!

— Я это знаю, господин инженер. И у меня есть лишь один способ, единственный!..

— Какой?

— Это, ни в коей мере не желая стеснить полковника, обратиться к нему с просьбой, очень нескромной, конечно...

— Говорите же, господин ван Гёйтт, — сказал полковник Монро, — и если я смогу вам помочь, то, верьте, сделаю это с удовольствием.

Матиас ван Гёйтт поклонился, поднеся правую руку к губам, верхняя часть его тела слегка изогнулась, и вся поза напоминала позу человека, который чувствует, что на него сыплются неожиданные благодеяния.

Одним словом, поставщик зверей спросил, нельзя ли, принимая во внимание мощность тягловой силы Стального Гиганта, прицепить его клетки на колесах к хвосту нашего поезда и довезти их таким образом до Этаваха, ближайшей станции на пути от Дели к Аллахабаду.

Этот маршрут не превышал трехсот пятидесяти километров по довольно сносной дороге.

— Можно ли удовлетворить просьбу господина ван Гёйтта? — спросил полковник инженера.

— Я не вижу тут никаких затруднений, — ответил Банкс. — Стальной Гигант и не заметит дополнительного груза.

— Решено, господин ван Гёйтт, — подытожил полковник Монро. — Мы довезем вас до Этаваха. Соседям надо приходить на помощь друг другу даже в Гималаях.

— Полковник, — сказал Матиас ван Гёйтт, — зная вашу доброту и ломая голову над тем, как мне выйти из затруднения, я, откровенно говоря, немного рассчитывал на вашу любезность.

— Вы были правы, — ответил полковник Монро.

Договорившись таким образом, Матиас ван Гёйтт намеревался вернуться в крааль, чтобы отпустить часть персонала, который стал ему не нужен. Он решил оставить лишь четырех чикари, чтобы они присматривали за животными.

— Значит, до завтра, — сказал полковник Монро.

— До завтра, господа, — ответил Матиас ван Гёйтт. — Я буду ждать вашего Стального Гиганта в краале.

И зверолов, очень довольный успехом своего визита в Паровой дом, удалился не без того, чтобы обставить свой уход в манере актера, возвращавшегося за кулисы по всем традициям современной комедии.

Калагани, долгим взглядом окинув полковника Монро, путешествие которого к границе Непала его, казалось, весьма интересовало, вышел вслед за звероловом.

Наши последние приготовления были завершены, все сложено по местам. От курорта Парового дома не осталось ничего. Два вагона на колесах ожидали Стального Гиганта. Слон должен был сначала спустить их на равнину, затем идти в крааль, забрать клетки и привезти их для составления поезда. После чего он направится прямым путем через равнины Рогильканда.

На следующий день, 3 сентября, в 7 часов утра Стальной Гигант был готов исполнять свои обязанности, которые он безукоризненно выполнял до сих пор. Однако в тот самый момент, к крайнему изумлению всех присутствующих, произошло нечто совершенно неожиданное.

Очаг топки, скрытый в боках животного, был загружен топливом. Калут только что зажег его и решил открыть дымоход, чтобы проверить, не мешает ли что-либо тяге.

Но едва он открыл дверцу дымохода, как тотчас же отшатнулся: штук двадцать ремней выскочили наружу со странным свистом.

Банкс, Сторр и я смотрели и не могли догадаться о причинах этого явления.

— Калут! Что это такое? — спросил Банкс.

— Змеиный дождь, сударь! — воскликнул водитель.

И в самом деле, ремни оказались змеями, избравшими себе жильем трубы котла, чтобы поспать там, разумеется. Первые языки пламени опалили их. Некоторые из рептилий сгорели и упали на землю, и, если бы Калут не открыл дымоход, они бы все мгновенно изжарились.

— Как, — воскликнул капитан Худ, прибежавший на шум, — у нашего Стального Гиганта змеиное гнездо в кишках?

Да, честное слово, змеи! — и самые опасные из них, змеи-хлысты, «гуляби», черные кобры, очковые змеи — наги, — словом, все, что относится к разряду ядовитейших.

И в тот же миг великолепный тигровый питон из семейства боа[350] высунул свою заостренную голову из верхней части трубы, то есть из кончика хобота слона, извиваясь среди первых клубов дыма.

Змеи, живыми выскользнувшие из труб, проворно исчезли в кустарнике, так что мы не успели их прикончить.

Но питон не мог так легко убраться с цилиндра из толя, так что капитан Худ поспешил за своим карабином и одной пулей снес ему голову.

Гуми, взобравшись на Стального Гиганта, подтянулся к верхнему отверстию его хобота и с помощью Калута и Сторра ухитрился вытащить оттуда огромную змею.

Нет ничего прекраснее этого боа зелено-голубой окраски, украшенного правильно расположенными кольцами, которые как бы вырезаны из шкуры тигра. В нем было не меньше пяти метров, а толщиной он был с руку.

Замечательный образец змей Индии! Такой, к счастью, был представлен в зверинце Матиаса ван Гёйтта под названием тигровый питон. Тем не менее я должен признать, что капитан Худ не считал, что должен отнести его на свой счет.

После расправы со змеей Калут закрыл дымоход, тяга стала нормальной, огонь в очаге разгорелся от притока воздушной струи, котел глухо загудел, и через три четверти часа манометр показывал нормальное давление пара.

Пришло время отъезда.

Два вагона прицепили один к другому, и Стальной Гигант развернулся, чтобы встать во главе поезда.

Последний взгляд брошен на восхитительную панораму, развернувшуюся на юге, последний взгляд на чудесную цепь гор, кружевной рельеф которой выступает на фоне неба к северу, последнее прощай Дхаулагири, вершина которой доминирует над территорией Северной Индии, и свисток возвестил об отъезде.

Спуск по извилистой дороге прошел без осложнений. Пневматический тормоз сдерживал колеса на слишком крутых склонах. Через час наш поезд остановился на нижней границе Тарриани, на краю равнины.

Здесь Стального Гиганта отцепили, и под руководством Банкса, механика и водителя он медленно углубился в одну из широких лесных аллей.

Два часа спустя вновь раздались его трубные звуки, и он вышел из густого массива, таща за собой на прицепе шесть клеток зверинца.

Едва появившись, Матиас ван Гёйтт возобновил свои изъявления благодарности полковнику Монро. Клетки, а перед ними экипаж, предназначенный для зверолова и его команды, прицепили к нашему поезду — получился настоящий состав из восьми вагонов.

Еще один сигнал Банкса, еще свисток, и Стальной Гигант, покачиваясь, величественно двинулся по прекрасной дороге, которая шла на юг; Паровой дом и клетки Матиаса ван Гёйтта, казалось, затрудняли его не больше, чем порожний вагон.

— Ну, так как же, что вы об этом думаете, господин зверолов? — спросил капитан Худ.

— Я думаю, капитан, — не без некоторого основания ответил Матиас ван Гёйтт, — что, будь этот слон из костей и мяса, он был бы еще необыкновеннее!

Дорога была не та, что привела нас к подножию Гималаев, она сворачивала на юго-запад, к Филибиту, маленькому городку в ста пятидесяти километрах от пункта нашего отправления.

Этот отрезок пути мы прошли спокойно, с умеренной скоростью, без досадных помех и неожиданностей.

Матиас ван Гёйтг ежедневно садился за стол в Паровом доме, где его превосходный аппетит оказывал честь кухне господина Пара-зара.

Вскоре потребовалось пополнить запасы продовольствия, и капитан Худ, окончательно поправившийся — выстрел по питону это доказал, — вновь вернулся к ремеслу охотника.

К тому же приходилось думать о пропитании персонала, равно как и о корме для постояльцев зверинца. Эти заботы взяли на себя чикари. Проворные индийцы под руководством Калагани, который сам был отличным стрелком, не позволяли оскудевать запасам мяса зубров и антилоп. Этот Калагани действительно казался каким-то особенным человеком. Хоть он и не был особенно общителен, полковник Монро обращался с ним по-дружески, так как был из тех людей, что не забывают оказанной им услуги.

Десятого сентября наш поезд обогнул Филибит, не заходя в него, но он не смог миновать многочисленной толпы индийцев, пришедших поглазеть на нас.

Решительно, дикие звери Матиаса ван Гёйтта, как бы замечательны они ни были, не могли выдержать никакого сравнения со Стальным Гигантом. На них не смотрели, все восторги зевак относились к механическому слону.

Поезд продолжал спускаться к великим равнинам Северной Индии, оставив в нескольких лье к западу Барели, столицу Рогильканда. Он продвигался то среди лесов — царства птиц, «блестящим оперением» которых призывал нас любоваться Матиас ван Гёйтг, то по равнине среди зарослей колючих акаций высотой в два-три метра. Там встречалось множество кабанов, больших любителей желтоватых ягод, которые дает этот кустарник. Некоторых из этих парнокопытных подстрелили не без риска, так как они поистине дики и опасны. Во всех случаях капитан Худ и Калагани имели возможность продемонстрировать хладнокровие и ту ловкость, что отличала их как охотников высочайшего класса.

Между Филибитом и станцией Этавах поезду пришлось преодолеть Ганг в верхнем течении, а некоторое время спустя — Калинади, один из его важных притоков.

Все, что ехало на колесах, было отцеплено, и Паровой дом, превратившийся в Плавучий дом, легко перебрался с одного берега на другой.

Совсем не то было с поездом Матиаса ван Гёйтта. Вызвали паром, и клетки пересекли оба потока один за другим. Если переправа и потребовала известного времени, то она прошла все же без особых трудностей. Зверолов не впервые сталкивался с такими переправами, да и его людям тоже случалось пересекать реки, когда они отправлялись на гималайскую границу.

Короче, без всяких достойных упоминания инцидентов 17 сентября мы достигли железнодорожного пути, идущего от Дели к Аллахабаду, в ста шагах от станции Этавах.

Там наш поезд должен был разделиться на две части, которым не суждено уже встретиться.

Первая должна будет продолжить свое движение к югу через огромную территорию королевства Синд и достигнуть в конце концов президентства Бомбея.

Другая, погруженная на платформы железнодорожного состава, поедет в Аллахабад, затем в Бомбей и прибудет наконец на побережье Индийского океана.

Мы остановились и разбили лагерь на ночлег. На следующий день с самого утра, в то время как зверолов направится на юго-запад, мы должны будем пересечь эту дорогу под прямым углом, более-менее придерживаясь 77-го меридиана.

Когда Матиас ван Гёйтт покидал нас, он расставался и с частью своего персонала, в которой больше не нуждался. За исключением двух индийцев, занятых чисткой клеток во время путешествия, а оно продлится не более двух-трех дней, он ни в ком не нуждался. По приезде в Бомбей, где его будет ожидать пароход, направляющийся Европу, погрузку его добычи обеспечат обычные портовые рабочие.

Таким образом, многие из его чикари, и, в частности, Калагани, вновь становились свободными.

Известно, как и почему мы по-настоящему привязались к этому индийцу с тех пор, как он оказал услуги полковнику Монро и капитану Худу.

Когда Матиас ван Гёйтт рассчитал своих людей, Банкс заметил, что Калагани не знает, что ему делать, и спросил, не согласится ли тот сопровождать нас до Бомбея.

Калагани, подумав с минуту, принял приглашение инженера, а полковник Монро сказал, что испытал удовлетворение, оказав ему эту услугу. Так индиец вошел в число обитателей Парового дома и своим знанием этой части Индии мог оказаться очень полезным для нас.

На следующий день лагерь снялся с места, так как больше не имело никакого смысла продлевать стоянку. Стальной Гигант разводил пары. Банкс отдал Сторру приказ быть наготове.

Оставалось лишь проститься с нашим другом-звероловом. Это было сделано весьма просто с нашей стороны. С его стороны, естественно, все свершилось более театрально.

Изъявления благодарности Матиаса ван Гёйтта за услугу, оказанную ему полковником Монро, вылились в целый каскад театрально-пышных фраз. Он замечательно «сыграл» этот последний акт и был совершенно великолепен в финальной сцене прощания.

Правая рука его, как в проповеди, была обращена ладонью к земле. Это означало, что отныне он никогда в жизни не позабудет, чем он обязан полковнику Монро, и что даже если признательность навсегда покинет этот мир, она найдет последний приют в его сердце.

Затем он перевернул руку ладонью вверх, подняв ее к зениту. Это означало, что даже там, наверху, чувства не угаснут в нем и сама вечность не сможет рассчитаться за обязательства, которые он взял на себя.

Полковник Монро поблагодарил Матиаса ван Гёйтта как подобало, и несколько минут спустя поставщик зверей зоосадам Гамбурга и Лондона исчез из наших глаз.