Отъезд полковника погрузил нас в состояние живейшего беспокойства. Он явно был связан с прошлым, которое мы считали забытым навсегда. Но что же делать? Броситься по следам сэра Эдуарда Монро? Мы не знали даже, в какую сторону он уехал, какой точки непальской границы собирался достичь. С другой стороны, мы не могли не признать, что если он ничего не говорил Банксу, то это потому, что опасался вмешательства своего друга и хотел избежать его влияния. Банкс явно сожалел, что отправился с нами в эту экспедицию.

Оставалось смириться и ждать. Полковник Монро конечно же вернется до конца августа — это был последний месяц, который мы собирались провести в лагере, прежде чем поехать на юго-запад, в Бомбей.

Калагани, которому Банкс сделал перевязку, остался в Паровом доме лишь на сутки. Его рана должна была быстро затянуться, и он ушел от нас, чтобы вернуться к своей работе в краале.

Начало августа ознаменовалось проливными дождями, стояла погода, способная вызвать насморк даже у лягушек, как говорил капитан Худ; однако в целом август обещал быть менее дождливым, чем июль, а стало быть, более благоприятным для наших экскурсий в Тарриани.

Между тем отношения с краалем продолжали поддерживаться по-прежнему. Матиас ван Гёйтт постоянно проявлял свое неудовольствие. Он тоже рассчитывал покинуть лагерь в первых числах сентября. Однако его зверинцу недоставало еще льва, двух тигров и двух леопардов, и он спрашивал себя, удастся ли ему пополнить свою коллекцию.

В качестве компенсации вместо актеров, которых он хотел принять, в его агентство являлись другие, с которыми он не знал, что делать.

Так, 4 августа в одну из его ловушек попался красавец медведь.

Мы как раз были в краале, когда его чикари привезли в клетке на колесах пленника большого роста, с черным мехом, острыми когтями, длинными ушами, украшенными волосами, — что являлось характерным признаком представителей семейства медвежьих в Индии.

— Э! Мне совсем не нужен этот бесполезный тихоход! — воскликнул зверолов, пожимая плечами.

— Брат Баллон! Брат Баллон! — повторяли индийцы.

Похоже, что если индийцы являются лишь племянниками тигров, то медведям они доводятся родными братьями.

Однако Матиас ван Гёйтт, невзирая на такую близкую степень родства, принял брата Баллона с нескрываемым раздражением. Подсовывать медведей, когда ему нужны тигры, — вовсе не значит удовлетворить его. Что делать ему с этим животным? Его мало устраивало, что придется кормить зверя без всякой надежды возместить расходы. Индийский медведь не пользуется большим спросом на рынках Европы. Он не имеет товарной стоимости американского гризли или белого медведя. Поэтому, хороший коммерсант, Матиас ван Гёйтт не хотел заботиться о громоздком животном, от которого потом будет трудно отделаться.

— Хотите взять его? — предложил он капитану Худу.

— А что вы хотите, чтобы я сделал с ним? — спросил в свою очередь капитан Худ.

— Вы сделаете из него бифштексы, — сказал зверолов, — если я могу употребить такую катахрезу[348].

— Господин Ван Гёйтт, — серьезно ответил Банкс, — катахреза — дозволенный оборот речи в том случае, если, за неимением другого выражения, она правильно передает мысль.

— Я придерживаюсь того же мнения, — ответил зверолов.

— Ну что же, Худ, берете вы медведя господина Ван Гёйтта или нет?

— Право же, нет! — ответил капитан Худ. — Есть бифштекс из медведя, когда он убит, — это еще куда ни шло, но убить медведя специально для того, чтобы сделать из него бифштексы, нет, это не возбуждает моего аппетита!

— Тогда пускай отпустят этого стопоходящего на свободу! — сказал Матиас ван Гёйтт, обернувшись к своим чикари.

Ему повиновались. Клетку вынесли из крааля. Один из индийцев открыл дверцу.

Брат Баллон, который, похоже, стыдился своего состояния пленника, не заставил дважды повторять слова о свободе. Он спокойно вышел из клетки, легонько тряхнул головой, что можно было принять за благодарность, и, ворча от удовольствия, улепетнул.

— Вы сделали доброе дело, — сказал Банкс. — Это принесет вам удачу, господин Ван Гёйтт!

Банкс не мог сказать лучше. День 6 августа компенсировал добрый поступок зверолова, доставив недостающих его коллекции животных.

И вот при каких обстоятельствах.

Матиас ван Гёйтт, капитан Худ и я в сопровождении Фокса, механика Сторра и Калагани с самой зари бродили по густому колючему лесу и чаще мастиковых деревьев, как вдруг послышалось хриплое полузадушенное рычание.

Тотчас с ружьями на изготовку мы сгруппировались так, чтобы суметь вшестером отразить внезапное нападение, и направились к подозрительному месту.

В пятидесяти шагах от него зверолов сделал нам знак остановиться. По характеру рычания он, кажется, понял, в чем там дело, и, обратившись к капитану Худу, сказал:

— Не стреляйте напрасно.

Затем, опередив нас на несколько шагов, в то время как мы, по его знаку, немного отстали, он закричал:

— Лев!

И в самом деле, на конце толстой веревки, привязанной к развилке ветви дерева, бился зверь.

Это был настоящий лев, один из тех львов без гривы, которых эта особенность отличает от их африканских сородичей[349], но настоящий лев, какой и был нужен Матиасу ван Гёйтгу.

Грозный зверь, подвешенный за переднюю лапу, которую захватила скользящая петля веревки, делал ужасные рывки, но не мог освободиться.

Первым движением капитана Худа, несмотря на запрет зверолова, было выстрелить.

— Не стреляйте, капитан, — воскликнул Матиас ван Гёйтт. — Я вас заклинаю, не стреляйте!

— Но...

— Нет! Нет! Говорю вам. Этот лев попался в один из моих капканов, и он мой!

Это и правда был капкан, очень простой и вместе с тем достаточно хитроумный и надежный.

Прочную веревку фиксируют на крепкой и гибкой ветке. Ветка пригнута к земле так, чтобы конец веревки со скользящей петлей можно было вложить в расщепленный кол, прочно вбитый в землю. На кол кладут приманку таким образом, что, если зверь захочет дотронуться до нее, он должен просунуть в петлю либо голову, либо одну из своих лап. Однако, едва он так сделает, приманка, как бы легко к ней ни прикоснулись, освобождает веревку, ветка резко выпрямляется, зверь взлетает вверх, и в тот же миг тяжелый деревянный цилиндр, скользя по веревке, падает на петлю и надежно фиксирует ее, чтобы она не развязалась от прыжков и рывков подвешенного зверя.

Такого рода капканы нередко встречаются в лесах Индии, и звери попадаются в них чаще, чем можно себе это вообразить.

Чаще всего случается, что капкан хватает зверя за шею и душит его почти мгновенно, причем голова его оказывается наполовину разбитой тяжелым деревянным цилиндром. Однако лев, что бился у нас на глазах, был пойман за лапу. Он был жив, и даже очень жив, и вполне был достоин пополнить ряды постояльцев зверолова.

Матиас ван Гёйтт, весьма довольный нашей вылазкой, послал Калагани в крааль с приказом привезти оттуда клетку на колесах под присмотром возчика. Тем временем мы могли вволю насмотреться на зверя, ярость которого удвоилась от нашего присутствия.

Зверолов не сводил глаз со зверя. Он ходил вокруг дерева, стараясь, впрочем, держаться подальше от острых когтей, которыми лев молотил воздух.

Полчаса спустя подъехала клетка, влекомая двумя буйволами. В нее не без некоторых затруднений спустили льва, и мы вновь отправились по дороге в крааль.

— Я уже начинал приходить в отчаяние, — сказал нам Матиас ван Гёйтт, — львы не так часто встречаются среди лесных зверей Индии...

— Лесных? — спросил капитан Худ.

— Да, животных, которые водятся в лесах, и я себе аплодирую, потому что сумел поймать этого хищника, который сделает честь моей коллекции!

Впрочем, начиная с этого дня, Матиас ван Гёйтт уже больше не жаловался на неудачу.

Одиннадцатого августа два леопарда попались в ту первую ловушку для тигра, из которой когда-то мы вытащили самого зверолова.

Это были два чита, похожие на того, что так отчаянно атаковал Стального Гиганта на равнинах Рогильканда и которого нам так и не удалось подстрелить.

Теперь для полноты коллекции Матиасу ван Гёйтту не хватало лишь двух тигров.

Было 15 августа. Полковник Монро все еще не появлялся. Никаких известий от него. Ни малейших. Банкс беспокоился больше, чем ему хотелось бы это показать. Он расспрашивал Калагани, знавшего непальскую границу, о том, какие опасности могут подстерегать там сэра Эдуарда Монро, если он отважится вторгнуться на свободные территории. Индиец уверил его, что не осталось ни одного из сторонников Наны Сахиба на границе с Тибетом. Тем не менее он, по-видимому, сожалел, что полковник не выбрал его своим проводником. Услуги индийца очень пригодились бы полковнику в стране, где каждая тропинка была ему хорошо знакома. Но сейчас нечего было и думать о том, чтобы догнать полковника.

Тем временем капитан Худ и Фокс продолжали делать набеги в леса Тарриани. С помощью чикари крааля им удалось убить трех тигров среднего размера, не без серьезного риска. Двух из них записали на счет капитана, третьего — на счет денщика.

— Сорок восемь, — сказал капитан Худ, ему очень хотелось бы округлить счет до пятидесяти, прежде чем покинуть Гималаи.

— Тридцать девять, — сказал Фокс, ни слова не сказав об опасной пантере, павшей тоже от его пули.

Двадцатого августа предпоследний тигр из нужных Матиасу ван Гёйтту попался в один из тех рвов, которые до сих пор благодаря инстинкту или случаю они благополучно обходили стороной. Зверь, как обычно бывает в таких случаях, поранился при падении, но рана оказалась неопасной. Несколько дней отдыха — и все у него заживет. Это не помешает отправке зверей в Гамбург.

Использование таких рвов знатоки считают варварством. Любой метод хорош, когда речь идет об истреблении зверей, но только не тогда, когда их хотят взять живыми, так как чаще всего они погибают при падении, особенно во рвы глубиной в 15 — 20 футов, предназначенные для ловли слонов. Едва ли можно рассчитывать, что хоть один из десяти не получит смертельных переломов. Поэтому даже в Мизораме, где этот способ отлова был особенно распространен, как сказал нам зверолов, от него начинают отказываться.

В конечном счете зверинцу крааля не хватало лишь одного тигра. Матиас ван Гёйтт торопился уехать в Бомбей.

Этот тигр не замедлил попасть в крааль, но какой ценой! Об этом стоит рассказать подробно, так как поимка зверя была оплачена дорого, очень дорого.

Ночью 26 августа стараниями капитана Худа была организована вылазка. Обстоятельства благоприятствовали ее осуществлению, небо прояснилось, погода стояла хорошая, луна — на убыли. Когда слишком темно, звери неохотно выходят из укрытий, но светлые ночи манят их на прогулку. Именно мениск — это слово Матиас ван Гёйтт применял по отношению к месяцу — должен будет светить после полуночи.

Капитан Худ, я, Фокс и Сторр, который почувствовал вкус к охоте, составили ядро этой экспедиции, к ней должны были присоединиться зверолов, Калагани и несколько индийцев.

Поужинав и простившись с Банксом, который отказался от приглашения сопровождать нас, мы вышли из Парового дома около семи часов вечера, а в восемь пришли в крааль без всяких неприятных неожиданностей.

Матиас ван Гёйтт в то время кончал свой обед. Он принял нас с обычными изъявлениями чувств. Посовещавшись, мы набросали план охоты.

Речь шла о засаде на берегу потока, в глубине оврага, в двух километрах от крааля, в том месте, что довольно регулярно посещала по ночам пара тигров. Никакой приманки заранее не положили. Индийцы говорили, что это бесполезно. Облава, проведенная недавно в этой части Тарриани, подтвердила, что в глубине нуллаха тигров привлекала возможность утолить жажду.

Известно было также, что будет нетрудно занять там выгодные позиции.

Мы должны были покинуть крааль не раньше полуночи. А сейчас не было и девяти часов. Пришлось ждать момента выхода, убивая время как придется.

— Господа, — сказал нам Матиас ван Гёйтт, — мой дом в вашем распоряжении. Я вам рекомендую последовать моему примеру и лечь спать. Нужно будет встать очень рано, а несколько часов сна лучше всего подготовят вас к схватке.

— Вы хотите спать, Моклер? — спросил меня капитан Худ.

— Нет, — ответил я, — я бы лучше подождал, прогуливаясь, чем заставлять себя просыпаться среди глубокого сна.

— Как хотите, господа, — сказал зверолов. — Что касается меня, я чувствую, что мои веки судорожно смыкаются, что свидетельствует о необходимости сна. Вы видите, я уже на ходу потягиваюсь.

И Матиас ван Гёйтт, подняв руки, запрокинул голову и тело назад непроизвольным расслаблением брюшных мышц и несколько раз выразительно зевнул.

Потянувшись в полное свое удовольствие, он сделал нам прощальный жест, вошел в дом и, вне всяких сомнений, тотчас заснул.

— А мы что будем делать? — спросил я.

— Давайте прогуляемся, Моклер, — предложил капитан Худ, — пройдемся по краалю. Ночь прекрасна, и я почувствую себя бодрее, чем если посплю три-четыре часа. К тому же, если сон наш друг, он часто заставляет себя ждать.

И вот мы, мечтая и бодрствуя, гуляем по краалю. Сторр, чей «лучший друг не имел привычки заставлять себя ждать», прикорнул у подножия дерева и уже спал. Чикари и возчики тоже забились в свой угол, и не было никого в загоне, кто бы бодрствовал.

Это, в сущности, было и не нужно, поскольку крааль, окруженный прочным забором, был со всех сторон закрыт.

Калагани сам пошел убедиться, что дверь тщательно заперта; сделав это, пожелал нам, проходя мимо, спокойной ночи и пошел в общую комнату.

Капитан Худ и я остались совершенно одни.

Не только люди Ван Гёйтта, но и животные, как домашние, так и дикие, все спали, одни в клетках, другие под большими деревьями, на краю крааля. Полная тишина царила внутри и снаружи.

Гуляя, мы оказались сначала возле места, занятого буйволами. Эти симпатичные жвачные, кроткие и послушные, даже не были привязаны. Привыкнув отдыхать под листвой гигантских кленов, они спокойно растянулись там со спутанными рогами, подогнув под себя ноги; слышно было только медленное и шумное дыхание, исходившее от этих огромных туш.

Они даже не проснулись при нашем приближении. Лишь один из них поднял на минуту свою громадную голову, бросил на нас мутный взгляд, свойственный животным этого вида, затем снова смешался с общей массой.

— Вот до какого состояния доводит их домашность или, скорее, одомашненность, — сказал я капитану.

— Да, — ответил мне капитан Худ, — и все же эти буйволы — страшные звери, когда живут на воле. Они сильны, но у них нет гибкости, да и что могут поделать их рога против зубов львов и когтей тигров? Решительно преимущество остается за хищниками.

Разговаривая таким образом, мы вернулись к клеткам с хищниками. Там тоже царил абсолютный покой. Тигры, львы, пантеры, леопарды спали в своих секциях. Матиас ван Гёйтт объединял их только тогда, когда несколько недель плена смягчали их нрав, и он был прав. Очень вероятно, что эти кровожадные звери в первые дни заточения пожрали бы друг друга.

Три льва, совершенно неподвижные, лежали свернувшись в клубок, как большие кошки. Не видно было даже головы, спрятанной в густой муфте черного меха, — они спали сном праведников.

Не так крепко спалось тиграм в их отделении. Раскаленные глаза пылали в темноте. Время от времени огромная лапа протягивалась вперед и царапала железные прутья клетки.

— Они видят плохие сны, и я их понимаю! — сочувственно сказал капитан.

Какая-то досада или по меньшей мере сожаление, несомненно, волновала и трех пантер. В этот час, свободные от всякой привязи, они бегали бы по лесу! Бродили бы вокруг пастбищ в поисках живого мяса!

Что же до четырех леопардов, то никакие кошмары не тревожили их сон. Они отдыхали спокойно. Двое из них, самец и самка, занимали одну спальню и чувствовали себя так же хорошо, как в своем логове.

Одна секция была пока свободна, — та, что предназначалась для шестого тигра, который никак не давался в руки Матиаса ван Гёйт-та и не позволял ему уехать из Тарриани.

Наша прогулка продолжалась около часу. Обойдя внутреннюю ограду крааля, мы опять подошли к подножию огромной мимозы.

Глубокая тишина царила в лесу. Ветер, шелестевший в листве вечером, стих. Ни один лист на дереве не шевелился. На поверхности земли было так же спокойно, как и наверху, в безвоздушном пространстве, там, где катился наполовину изглоданный диск луны.

Капитан Худ и я, сидя рядом, больше не разговаривали. Сон, однако, не шел к нам. Что-то наподобие погружения, состояния скорее морального, чем физического, овладело нами под влиянием абсолютного покоя природы, когда думаешь, но не можешь уловить ни одной мысли, когда грезишь, как человек, который не спит, и взгляд несмеженных век пронзает пространство и теряется в каких-то фантастических видениях.

И все же одна особенность удивляла капитана. Шепотом, как говорят всегда, когда все вокруг молчит, он произнес:

— Моклер, эта тишина меня удивляет! Обычно хищники рычат в темноте, и по ночам в лесу шумно. Если не тигры или пантеры, то шакалы никогда не затихают. Этот крааль, наполненный живыми существами, должен привлекать их сотнями, а мы между тем ничего не слышим, ни хруста сухой ветки на земле, ни рычания вдали. Если бы Матиас ван Гёйтт не спал, он наверняка удивился бы не меньше меня и, конечно, нашел бы какое-нибудь особое словечко, чтобы выразить свое удивление!

— Ваше замечание справедливо, дорогой Худ, — ответил я, — и я не знаю, чему приписать отсутствие этих ночных бродяг. Но будем настороже, а то, чего доброго, сами заснем среди такой тишины!

— Будем противиться сну! — сказал капитан Худ, потягивая руки. — Приближается время нашего выхода из крааля.

И мы возобновили разговор, произнося фразу за фразой, прерывая их долгими паузами.

Сколько времени продолжалось это полузабытье, я не мог бы сказать, но вдруг возник глухой шум, который мгновенно вывел меня из сонливого состояния.

Капитан Худ, также стряхнув оцепенение, вскочил на ноги одновременно со мной.

Сомнений не было — этот шум доносился из клетки хищников.

Львы, тигры, пантеры, леопарды, только что такие мирные, сейчас издавали гневное глухое ворчание. Они поднялись на ноги, беспокойно ходили взад и вперед мелкими шажками, усиленно принюхиваясь к каким-то доносившимся до них извне запахам и, фыркая, кидались на железные прутья клетки.

— Что с ними такое? — спросил я.

— Не знаю, — ответил капитан Худ, — но боюсь, не чуют ли они приближения...

Вдруг громкое многоголосое рычание раздалось вокруг ограды крааля.

— Тигры! — воскликнул капитан Худ, бросаясь к дому Матиаса ван Гёйтта.

Но рычание было столь громким, что весь персонал крааля уже был на ногах, и зверолов во главе своих людей появился на пороге.

— Нападение!.. — воскликнул он.

— Я тоже так думаю, — ответил капитан Худ.

— Погодите! Надо посмотреть...

И, не теряя времени на окончание фразы, Матиас ван Гёйтт, схватив лестницу, приставил ее к ограде. В одну секунду он взлетел на верхнюю ступеньку.

— Десять тигров и дюжина пантер! — крикнул он.

— Это будет серьезное дело, — ответил капитан Худ. — Мы собирались охотиться на них, а они явились охотиться на нас!

— В ружье! В ружье! — закричал зверолов.

И все, повинуясь его приказу, в какие-то двадцать секунд изготовились к стрельбе.

Такие нападения хищников нередки в Индии. Сколько раз жители территорий, на которые делают набеги тигры, в особенности жители Сандербанда, выдерживали осаду в своих собственных домах. Такая осада чревата большими опасностями, и часто бывает, что верх берут осаждающие.

Тем временем к рычанию вне ограды присоединилось рычание внутри загородки. Крааль отвечал лесу. Внутри ограды стало невозможно разговаривать.

— К ограде! — закричал Матиас ван Гёйтт, и его поняли скорее по жесту, чем по звуку голоса.

Каждый из нас поспешил к ограде.

В этот момент буйволы, охваченные страхом, заметались, стремясь убежать с места ночной стоянки. Тележки, конечно, не могли их удержать.

Вдруг ворота, которые, несомненно, были плохо заперты, резко распахнулись, и свора диких зверей ворвалась в крааль.

Но ведь Калагани запер ворота, и запер тщательно, как делал это каждый вечер!

— К дому! К дому! — крикнул Матиас ван Гёйтг и понесся к дому, потому что только там можно было спастись.

Но хватит ли у нас времени добежать?

Уже двоих чикари тигры настигли и повалили на землю. Другие, не успевая добежать до дома, неслись через крааль, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие.

Зверолов, Сторр и шестеро индийцев были уже в доме и заперли дверь как раз в ту минуту, когда две пантеры бросились к ним.

Калагани, Фокс и другие, цепляясь за деревья, подтянулись на нижние ветви.

У капитана Худа и у меня не хватило ни времени, ни резвости догнать Матиаса ван Гёйтта.

— Моклер! Моклер! — крикнул капитан Худ, правая рука его была разорвана когтем зверя.

Ударом хвоста огромный тигр свалил меня на землю. Я вскочил в тот момент, когда он повернулся ко мне, и бросился на зов капитана Худа.

Нам оставалось одно спасение — пустая клетка. В одну секунду капитан Худ и я забились в нее и заперли дверь. Это оградило нас от хищников, которые, рыча, бросались на железные прутья.

Сила и ярость хищников, соединенные с гневом зверей, сидящих в соседних отделениях, были таковы, что наша клетка тряслась и раскачивалась на колесах, каждую минуту грозя опрокинуться.

Но вскоре тигры ее оставили и погнались за более легкой добычей.

Какие сцены со всеми подробностями мы видели из-за прутьев нашей клетки!

— Мир перевернулся! — вскричал капитан Худ в ярости. — Они снаружи, а мы — внутри!

— Как ваша рана? — спросил я.

— Пустяки!

Пять или шесть выстрелов раздались из дома, где укрывался Матиас ван Гёйтт. Прямо напротив него бесновались два тигра и три пантеры.

Один из зверей упал, сраженный разрывной пулей, выпущенной, очевидно, из карабина Сторра.

Другие звери прежде всего кинулись на группу буйволов, и бедные травоядные оказались беззащитными против таких противников.

Фокс, Калагани и индийцы, вынужденные побросать оружие, чтобы скорее забраться на деревья, не могли прийти им на помощь.

Однако капитан Худ, просунув ствол карабина сквозь прутья нашей клетки, выстрелил. Хотя его правая рука была наполовину парализована и не позволяла стрелять с его обычной меткостью, ему все-таки удалось подстрелить своего сорок девятого тигра.

В это время ошалевшие буйволы, мыча, бросились через ограду. Тщетно пытались они сопротивляться тиграм, которые огромными прыжками увертывались от ударов их рогов. Одному из них в голову вцепилась пантера и раздирала когтями его загривок, он помчался к воротам крааля и выскочил через них.

Пять или шесть других буйволов, вплотную окруженные хищниками, бросились следом за ним и исчезли.

Некоторые тигры кинулись преследовать их. Те из буйволов, что не могли убежать из крааля, растерзанные, разодранные валялись на земле.

Тем временем раздались новые выстрелы из окон дома. С нашей стороны, капитан Худ и я тоже пытались стрелять как могли. Нам угрожала новая опасность.

Звери, запертые в клетках, перевозбужденные видом жестокой битвы, запахом крови, рычанием своих собратьев, бесновались с неописуемой яростью. А вдруг им удастся разбить свои клетки? Наши опасения были вполне серьезны.

И правда, одна из клеток с тиграми опрокинулась. На секунду мне показалось, что ее стенки не выдержали, и они вырвались!..

Но, к счастью, этого не произошло, и пленники не могли больше видеть, что происходит снаружи, потому что клетка упала на землю зарешеченной стороной.

— Решительно, это уж слишком! — прошептал капитан Худ, перезаряжая карабин.

В эту минуту какой-то тигр сделал невероятный прыжок и когтями ему удалось зацепиться за развилку дерева, где нашли себе пристанище двое или трое чикари.

Одного из этих несчастных тигр схватил за горло, тот попытался сопротивляться, но напрасно, он был мгновенно сброшен на землю.

Подскочила пантера и стала оспаривать у тигра это тело, уже безжизненное, кости его хрустнули, море крови разлилось вокруг.

— Ну, огонь! Огонь же! — кричал капитан Худ, как будто Матиас ван Гёйтт со своими людьми мог услышать его.

А мы, мы ничего не могли сделать в такой момент! У нас совсем не осталось патронов, и мы оказались бессильными зрителями битвы!

Но вот в соседней с нами секции тигр, который старался разбить прутья клетки, сумел, сильно встряхнув, нарушить ее равновесие. Она секунду стояла, пошатываясь, и почти тотчас же опрокинулась.

Слегка оглушенные при падении, мы поднялись на колени. Стенки клетки выдержали, но мы уже не могли увидеть ничего из того, что происходило снаружи.

Если ничего не было видно, зато мы слышали! Какой шабаш, какое рычание, скакание в ограде крааля! Запах крови пропитал воздух! Казалось, что битва стала еще более ожесточенной. Что же случилось? Вырвались пленники из других клеток? Напали на дом Матиаса ван Гёйтта? Может быть, тигры и пантеры кинулись на деревья, чтобы сбросить оттуда индийцев?

— И нельзя выйти из этой коробки! — воскликнул капитан Худ весь во власти бешеного гнева.

Так прошла четверть часа — 15 минут, которые показались нам бесконечными.

Затем шум битвы стал мало-помалу затихать. Рычание сделалось глуше. Прыжки тигров, занимавших соседние с нами секции, стали реже. Значит, расправа шла к концу?

Вдруг я услыхал, как дверь крааля с грохотом захлопнулась. Потом послышался голос Калагани, который громко звал нас. К нему присоединился голос Фокса, повторявший:

— Мой капитан! Мой капитан!

— Здесь! — отозвался Худ.

Его услышали, и почти сразу же я почувствовал, что клетка поднимается. Через мгновение мы были освобождены.

— Фокс! Сторр! — позвал капитан; первая его мысль была о товарищах.

— Здесь! — отозвались механик и денщик.

Они даже не были ранены. Матиас ван Гёйтт и Калагани также оказались целы и невредимы. Два тигра и пантера, бездыханные, лежали на земле. Другие звери ушли из крааля, Калагани вновь запер ворота. Мы все были в безопасности.

Ни одному из хищников не удалось удрать во время схватки, и зверолов насчитал даже одного липшего пленника. Это был молодой тигр, попавшийся в маленькую клетку на колесах, которая опрокинулась на него, под ней его и взяли, как в ловушке.

Зверинец Матиаса ван Гёйтта был теперь полностью укомплектован, но как дорого это ему обошлось! Пятеро из его буйволов были разодраны в клочья, другие убежали, а три индийца, жестоко изувеченные, плавали в собственной крови на земле крааля.