Между Бенаресом и Аллахабадом примерно 130 километров. Дорога почти неизменно идет вдоль правого берега Ганга, между железной дорогой и рекой. Сторр достал угля в брикетах и наполнил ими тендер, таким образом, слон получил запас продовольствия на несколько дней. Хорошо начищенный — я бы даже сказал — надраенный, чистый, как если бы только что вышел из сборочного цеха, он нетерпеливо ждал минуты отъезда. Он не бил копытом, конечно же нет, но легкое дрожание колес говорило о давлении пара, заполнявшего его стальные легкие.

Наш поезд отправился утром 24 числа со скоростью три-четыре мили в час.

Ночь прошла спокойно, бенгальца мы больше не видали.

Упомянем здесь раз и навсегда, что каждодневная программа, включая часы подъема, отхода ко сну, завтраки, ленчи, обеды, послеобеденный отдых, выполнялась с военной четкостью. Налаженная жизнь в Паровом доме протекала так же размеренно, как в бунгало в Калькутте. Пейзаж непрестанно менялся перед глазами, а наше жилище как будто не перемещалось. Мы очень хорошо приспособились к новой жизни. Словно пассажиры на борту трансатлантического парохода, за исключением, быть может, однообразия, так как мы не были постоянно ограничены одним и тем же морским пейзажем.

В 11 часов дня на равнине показалось любопытное сооружение — мавзолей могольской архитектуры, воздвигнутый в честь двух святых персонажей ислама — Касима-Солимана, отца и сына. Полчаса спустя открылась важная крепость Чунар, ее живописные развалины венчают неприступную скалу, круто вознесшуюся на высоту в 150 футов над Гангом.

Не могло быть и речи о том, чтобы остановиться и осмотреть эту крепость, одну из самых замечательных в долине Ганга. Она расположена так, что позволяет экономить ядра и порох в случае атаки. Действительно, любая атакующая колонна, которая попыталась бы поразить ее стены, была бы раздавлена скалой, подготовленной для этой цели.

У подножия скалы раскинулся одноименный город, чьи нарядные жилища утопают в зелени.

В Бенаресе, как мы видели, существует много уникальных мест, которые считаются индусами самыми священными в мире. Сотни их разбросаны по всей территории полуострова. Крепость Чунар не является исключением. Там вам покажут мраморную плиту, на которой каждый день после обеда регулярно отдыхает какой-то бог. Правда, бог этот невидим. Мы и не пытались его увидеть.

Вечером Стальной Гигант остановился на ночлег возле Мирзапу-ра. Кроме обязательных храмов, в городе есть еще заводы и порт для погрузки хлопка, производимого на этой территории, и когда-нибудь он станет большим торговым центром.

На следующий день, 25 мая, к двум часам пополудни мы перешли вброд маленькую речушку Тоне, где в то время и на фут не было воды. В пять часов прошли железнодорожный узел на трассе Бомбей — Калькутта. Почти в том месте, где Джамна впадает в Ганг, мы восхищались великолепным железным виадуком, который купает свои 16 быков, высотой в 60 футов каждый, в этом прелестном притоке.

Пройдя без всяких затруднений по понтонному мосту, длиной в километр, соединяющему правый берег реки с левым, вечером мы разбили лагерь на окраине одного из предместий Аллахабада.

Весь день 26 числа мы должны были посвятить осмотру памятников этого большого города, важного железнодорожного узла Индостана. Он занимает выгодное положение в центре богатой провинции между рукавами рек — Джамны и Ганга.

Природа, разумеется, сделала все, чтобы Аллахабад стал столицей Британской Индии, административным центром, резиденцией вице-короля. Не исключено, что он ею и станет однажды, если циклоны сыграют скверную шутку с Калькуттой — современной метрополией. Несомненно, что некоторые провинции уже предвидели такую возможность. В этом большом теле, которое называется Индией, Аллахабад помещен там, где находится сердце, как Париж в центре Франции. Правда, Лондон не находится в центре Соединенного Королевства, но разве Лондон не доказал своего превосходства над такими большими английскими городами, как Ливерпуль, Манчестер, Бирмингем, или как Париж над другими городами Франции?

— Отсюда, — спросил я у Банкса, — мы поедем прямо на север?

— Да, — ответил Банкс, — или почти прямо. Аллахабад на востоке — граница первого этапа нашей экспедиции.

— Наконец-то! — обрадовался капитан Худ. — Большие города — это хорошо, но великие равнины, дикие джунгли — гораздо лучше! Если мы будем все время придерживаться железнодорожных путей, дело кончится тем, что сами поедем по ним, и наш Стальной Гигант превратится в обыкновенный локомотив! Какая жалость!

— Успокойтесь, Худ, — ответил инженер, — такого не произойдет. Мы рискнем отправиться в те края, которые вы предпочитаете.

— Значит, мы направимся прямо к индо-китайской границе, не пересекая Лакхнау?

— Я бы хотел миновать этот город, а особенно Канпур — слишком много печальных воспоминаний он вызывает у полковника Монро.

— Вы правы, — заметил я, — но нам никогда не удастся отклониться от них достаточно далеко!

— Скажите мне, Банкс, — спросил капитан Худ, — во время вашей поездки в Бенарес вы ничего не слышали о Нане Сахибе?

— Ничего, — ответил инженер, — возможно, губернатора Бомбея еще раз ввели в заблуждение, Нана никогда и не появлялся в президентстве Бомбея.

— Вероятно, так и есть, — ответил капитан, — иначе старый мятежник уже заставил бы говорить о себе!

— Как бы то ни было, — сказал Банкс, — я тороплюсь покинуть долину Ганга, которая была ареной стольких несчастий во время восстания сипаев, от Аллахабада до Канпура. Но главное — название этого города никогда не надо произносить при полковнике, так же как и имя Наны Сахиба! Пусть он сам решает как хочет.

На следующий день Банкс снова решил сопровождать меня в Аллахабад на те несколько часов, которые я хотел посвятить этому городу. Возможно, мне понадобились бы три дня, чтобы осмотреть составляющие его три города, но в целом он менее интересен, чем Бенарес, хотя тоже стоит в списке священных городов.

Об индийском городе нечего сказать. Это скопление низеньких домишек, разделенных узкими улочками, тут и там возвышаются прекрасные тамариски[303].

Об английском городе и армейских поселениях тоже нечего сказать. Красивые улицы с пышной растительностью, богатые дома, широкие площади — все элементы, необходимые городу, которому предназначено стать большой столицей.

Город расположен на широкой равнине, ограниченной на севере и юге течением Джамны и Ганга. Ее называют «равниной подаяния», потому что индийские принцы приходят сюда в любое время оказывать милосердие. Судите по словам господина Русселе, приводящего цитату из «Жизни Хионена Тсанга»: «Достойнее дать монету в этом месте, чем сто тысяч в другом».

Бог христиан воздает лишь сторицею, это в сто раз меньше, разумеется, но он внушает мне больше доверия.

Два слова о форте Аллахабада, который представляется любопытным. Он построен на восток от «равнины подаяния». Там гордо высятся его мощные стены из красного песчаника, а его метательные снаряды могут в полном соответствии с выражением «перекрыть рукава» обеих рек. В середине форта стоит дворец, ставший арсеналом, — когда-то любимая резиденция султана Акбара[304]. В одном из углов лат[305] Фероз-шаха, превосходный монолит 36 футов, с фигурой льва на нем; невдалеке маленький храм, запретный для индусов, как и вход на территорию форта, хотя это одно из самых священных мест в мире. Таковы основные притягательные объекты крепости, привлекающие внимание туристов.

Банкс сказал мне, что форт Аллахабада имеет свою легенду, которая напоминает библейскую, относящуюся к реконструкции храма Соломона в Иерусалиме.

Когда султан пожелал построить форт Аллахабада, оказалось, что камни не поддаются обработке. Едва стена была возведена, как она тут же обрушивалась. Обратились к оракулу. Оракул, как обычно, сказал, что нужна добровольная жертва, для того чтобы заговорить злой рок. Один индиец предложил себя в качестве искупительной жертвы. Его жертва была принята, и форт достроили. Этого индийца звали Брог, поэтому город и в наши дни известен под двойным именем Брог-Аллахабад.

Банкс привел меня в знаменитые сады Кхусру, достойные упоминания. Там, в тени прекраснейших в мире тамариндов[306], возвышается несколько магометанских мавзолеев. Один из них — последнее пристанище султана, имя которого носят сады. В одной из белых мраморных стен инкрустирована ладонь огромной руки. Показали ее с любезностью, какой нам недоставало, когда мы хотели осмотреть священные отпечатки следов в Гае.

Правда, это не след ноги божества, а отпечаток руки простого смертного, маленького племянника Мухаммеда.

Во время восстания 1857 года кровь лилась в Аллахабаде не меньше, чем в других городах долины Ганга. Сражение с восставшими, начатое королевской армией на поле для маневров в Бенаресе, вызвало протест в туземных войсках и, в частности, бунт в 6-м полку армии Бенгалии. Восемь прапорщиков были расстреляны сразу же, однако благодаря вмешательству нескольких европейских артиллеристов, принадлежавших к инвалидному корпусу Чунара, сипаи сложили оружие.

В местах расквартирования войск положение было серьезнее. Туземные войска взбунтовались, открыли тюрьмы, разграбили пакгаузы, подожгли дома европейцев.

Тем временем полковник Нил, восстановив порядок в Бенаресе, прибыл сюда со своим полком и сотней стрелков мадрасского полка. Он отбил у восставших понтонный мост, 18 июня захватил предместья города, разогнал членов временного правительства, которое установили мусульмане, и вновь стал хозяином провинции.

В ходе короткой экскурсии в Аллахабад мы с Банксом тщательно следили, не шпионит ли кто за нами, как в Бенаресе. Но на сей раз не заметили ничего подозрительного.

— Все равно, — сказал мне инженер, — всегда надо остерегаться, так как имя полковника Монро слишком хорошо известно жителям здешней провинции.

Мы вернулись в шесть часов к обеду. Сэр Эдуард Монро, на час или два покидавший лагерь, уже был на месте и ждал нас. Капитан Худ, который отправился в гарнизон повидать кое-кого из своих товарищей, вернулся почти одновременно с нами.

Я обратил внимание Банкса на то, что полковник Монро выглядит уже не таким печальным, но более озабоченным, чем обычно. Мне показалось, что в глазах у него появился огонек, который, должно быть, давным-давно погасили слезы.

— Вы правы, — ответил мне Банкс, — что-то такое есть! Что же произошло?

— Что, если спросить у Мак-Нила?

— Да. Может быть, Мак-Нил что-нибудь знает.

Инженер вышел из салона и открыл дверь комнаты сержанта.

Сержанта там не было.

— Где Мак-Нил? — спросил Банкс у Гуми, который собирался подавать на стол.

— Он ушел из лагеря, — ответил Гуми.

— Когда?

— Примерно час тому назад, по приказу полковника Монро.

— Вы не знаете,, куда он пошел?

— Нет, господин Банкс, не знаю.

— Здесь ничего не случилось, пока нас не было?

— Ничего.

Банкс вернулся и передал мне, что сержанта нет и никто не знает, где он. Он повторял:

— Я не знаю что, но определенно, здесь что-то есть. Подождем.

Сели за стол. Обыкновенно полковник Монро принимал участие в обеденных разговорах. Он любил слушать о наших экскурсиях, интересовался, что мы делали днем. Я старался никогда не напоминать ему, даже намеком, о восстании сипаев. Думаю, что он это заметил, но отдавал ли себе отчет в моей сдержанности? Становилось, однако, все труднее умалчивать об этом, потому что такие города, как Бенарес или Аллахабад, были ареной повстанческого движения.

Сегодня во время обеда я опасался, что мне придется говорить об Аллахабаде. Напрасные страхи. Полковник Монро не спросил ни меня, ни Банкса о том, как мы провели день. Он молчал в продолжение всего обеда. Его озабоченность, похоже, все возрастала. Он часто поглядывал на дорогу, что вела к казармам, и я думаю даже, что он несколько раз был готов встать из-за стола, чтобы лучше вглядеться в том направлении. Явно, полковник Монро ждал с таким нетерпением возвращения сержанта Мак-Нила.

Обед прошел довольно скучно. Капитан Худ взглядом спрашивал Банкса, что случилось. Но Банкс и сам знал об этом не больше его.

Когда обед был закончен, полковник Монро, вместо того чтобы, как обычно, удалиться на послеобеденный отдых, спустился со ступенек веранды, сделал несколько шагов по дороге и, бросив последний долгий взгляд в том же направлении, повернулся к нам.

— Банкс, Худ, и вы тоже, Моклер, — сказал он, — не хотите ли проводить меня до первых домов гарнизона?

Мы тотчас же вышли из-за стола и последовали за полковником, который пошел медленно, не говоря ни слова.

Сделав сотню шагов, сэр Эдуард Монро остановился перед столбом на правой стороне дороги, на котором висело объявление.

— Читайте, — сказал он.

Это было старое, двухмесячной давности объявление, где оценивалась голова Нана Сахиба и говорилось о его появлении в президентстве Бомбея.

Банкс и Худ не могли сдержать разочарования. До сих пор как в Калькутте, так и во время путешествия им удавалось сделать так, чтобы это объявление не попало на глаза полковника. Досадный случай свел к нулю все их усилия.

— Банкс! — сказал полковник, схватив за руку инженера. — Ты знал об этом объявлении?

Банкс не ответил.

— Ты знал уже два месяца, — вновь начал полковник, — что Нана Сахиб появился в президентстве Бомбея, и ты мне ничего не сказал!

Банкс молчал, не зная, что ответить.

— Ну так что ж? Да, полковник, — воскликнул капитан Худ, — да, мы знали об этом, но зачем говорить вам? Кто докажет, что то, о чем говорится в этом объявлении, — факт, и зачем напоминать о том, что принесло вам столько горя!

— Банкс! — вскрикнул полковник Монро, изменившись в лице. — Ты что, забыл, что это касается меня, меня больше, чем кого-либо другого? Я должен свершить суд над этим человеком! Знай, что если я согласился уехать из Калькутты, то только потому, что это путешествие должно было доставить меня на север Индии, ибо я ни одного дня не верил в смерть Наны Сахиба и никогда не забывал мои обязанности судьи! Поехав с вами, я лелеял лишь одну мысль, одну надежду! На пути к своей цели я рассчитывал на дорожный случай и на Божью помощь! Я был прав! Господь привел меня к этому объявлению! Вовсе не на севере надо искать Нану Сахиба, а на юге! Пусть так! Я поеду на юг!

Значит, наши предчувствия нас не обманули! Это было слишком очевидно! Тайная мысль, вернее, навязчивая идея все еще одолевала, даже более чем когда-либо, полковника Монро. Он только что выдал нам ее всю целиком.

— Монро, — ответил Банкс, — я ничего тебе не говорил, потому что не верил в появление Наны Сахиба в президентстве Бомбея. Власть, несомненно, еще раз обманули. В самом деле, объявление датировано шестым марта, а с того времени слухи о появлении набоба ничем не подтвердились.

Полковник Монро сначала ничего не ответил на эту реплику инженера. Он в последний раз посмотрел на дорогу, потом сказал:

— Друзья мои, я скоро все узнаю. Мак-Нил отправился в Аллахабад с письмом к губернатору. Через минуту я буду знать, правда ли, что Нана Сахиб появился в одной из восточных провинций, там ли он еще или уже исчез.

— И если его там видели, если это бесспорно, что ты будешь делать, Монро? — спросил Банкс, схватив полковника за руку.

— Я поеду! — отвечал сэр Эдуард Монро. — Я поеду туда, куда в целях высшей справедливости повелевает мне мой долг!

— Это окончательно решено, Монро?

— Да, Банкс, твердо решено. Вы продолжите ваше путешествие без меня, мои друзья... Сегодня вечером я сяду в поезд на Бомбей.

— Хорошо, но ты поедешь не один, — ответил инженер, повернувшись к нам. — Мы будем с тобой, Монро!

— Да, да! Мой полковник! — воскликнул капитан Худ. — Мы вас не отпустим одного. Вместо того чтобы охотиться на хищников, мы станем охотиться на негодяев!

— Полковник Монро, — добавил я, — вы мне позволите присоединиться к капитану и вашим друзьям?

— Да, Моклер, — ответил Банкс, — и этим же вечером мы все покинем Аллахабад...

— Нет необходимости! — сказал серьезный голос.

Мы обернулись. Перед нами стоял сержант Мак-Нил с газетой в руках.

— Прочитайте, господин полковник, — сказал он. — Вот что губернатор велел мне передать вам.

И сэр Эдуард Монро прочитал следующее:

— «Губернатор президентства Бомбея доводит до сведения читателей, что объявление от 6 марта в отношении набоба Данду Панта следует рассматривать как утратившее силу. Вчера Нана Сахиб, атакованный на перевале в горах Сатпура, где он укрывался со своим войском, был убит в сражении. На этот счет нет никаких сомнений. Его узнали жители Канпура и Лакхнау. На левой руке у него недоставало одного пальца, а известно, что Нана Сахиб отрезал себе палец, когда устроил фальшивые похороны, чтобы заставить поверить в свою смерть. Королевство Индии может впредь не бояться происков жестокого набоба, пролившего столько крови».

Полковник Монро прочитал эти строки глухим голосом, потом уронил газету.

Мы молчали. Смерть Наны Сахиба, на этот раз неоспоримая, освобождала нас от всяких опасений в будущем.

Через несколько минут молчания полковник Монро провел рукой по глазам как бы для того, чтобы прогнать страшные воспоминания, и спросил:

— Когда нам надо уезжать из Аллахабада?

— Завтра, на рассвете, — ответил инженер.

— Банкс, — вновь заговорил полковник, — нельзя ли нам остановиться на несколько часов в Канпуре?

— Ты хочешь?..

— Да, Банкс, я бы хотел... я хочу еще раз увидеть... последний раз Канпур!

— Мы там будем через два дня, — просто сказал инженер.

— А потом? — вновь спросил полковник.

— Потом?.. — ответил Банкс. — Мы продолжим экспедицию к Северной Индии.

— Да!.. На север! На север! — сказал полковник голосом, который взволновал меня до глубины души.

Воистину можно было подумать, что сэр Эдуард Монро сохраняет некоторые сомнения по поводу исхода последней битвы между Наной Сахибом и представителями английской власти. Имел ли он основание идти против того, что казалось самой очевидностью?

Будущее покажет.