Бихар составлял когда-то империю Магадха. Во времена буддистов это была священная земля, и до сих пор еще она изобилует храмами и монастырями. Но вот уже несколько веков, как брахманы пришли на смену жрецам Будды. Они завладели вихарами и живут там, пользуясь плодами культа Будды; верные его последователи стекаются к ним отовсюду; брахманы успешно конкурируют со священными водами Ганга, с паломниками Бенареса, с церемониями Джаггернота[284], так что можно сказать, что весь край принадлежит им.

Богатая земля с необъятными изумрудно-зелеными рисовыми полями и обширными плантациями мака, с многочисленными поселками, затерянными в зелени, в тени манговых деревьев и финиковых пальм, на которые природа как бы набросила запутанную сеть лиан. На дорогах, по которым двигался Паровой дом, встречалось довольно много таких переплетающихся арок, влажная почва под ними сохраняла свежесть. Мы продвигались, имея перед глазами карту, поэтому не опасались заблудиться. Трубные звуки, издаваемые нашим слоном, перекликались с оглушительным птичьим гомоном и нестройными криками обезьян. Выпускаемый им пар обволакивал густыми клубами уникальную растительность — банановые деревья, позолоченные плоды которых сверкали, как звезды, на фоне легких облаков. Из-под его ног выпархивали стайки хрупких рисовых птичек, чье белое оперение смешивалось с белыми завитками пара. Тут и там встречались группы баньянов, букеты грейпфрутов, квадраты далий, род древовидного горшка, с могучим стеблем высотой в метр, который выделяется своей мощью и контрастирует с задними планами пейзажа.

Но какое пекло! Оно ощущается, едва лишь капля влажного воздуха проникает через экран из ветиверии на наших окнах. Горячие ветры, напоенные зноем, принесенным с пространных равнин Запада, обволакивают землю своим жгучим дыханием. Время уже июньскому муссону менять состояние атмосферы. Ничто живое не может выдержать эти огненные атаки солнца, грозящие смертельным удушьем.

Деревня пустынна. Даже «райяты»[285], привычные к этим солнечным потокам, не могли бы заниматься полевыми работами. Лишь на тенистой дороге можно выдержать этот зной, да и то, если едешь по ней под защитой нашего бунгало на колесах. Будь водитель Калуг из платины, он давно расплавился бы. Кажется, он из чистого угля, готового загореться в этой пылающей топке! Но нет! Отважный индиец держится! Он выработал в себе вторую, огнеупорную, натуру, живя на платформах локомотивов и колеся с ними по дорогам Центральной Индии.

Термометр на стене столовой показывал днем 19 мая 106° по Фаренгейту (41°C). В тот день мы не смогли выйти на нашу обычную оздоровительную прогулку «хава-кана». Это слово означает собственно «питаться воздухом», то есть, после того как задыхаешься в течение тропического дня, идешь немного подышать теплым вечерним воздухом. На этот раз воздух, наверное, пропитался бы нами.

— Господин Моклер, — сказал сержант Мак-Нил, — эта жара напоминает мне последние дни марта, когда сэр Хью Роуз с одной батареей, состоящей всего лишь из двух пушек, попытался пробить брешь в ограде Джханси. Прошло шестнадцать дней, как мы перешли Бетву, и все шестнадцать дней мы ни разу не распрягали лошадей. Мы сражались среди огромных гранитных скал, иными словами, между кирпичных стен доменной печи. В наших рядах ходили «кхитси» и носили воду в бурдюках, и, пока мы стреляли, они лили ее нам на голову, а иначе мы бы попадали все, как сраженные молнией. Постойте-ка! Вспомнил. Я был просто иссушен. Голова моя разрывалась. Я чуть не упал. Полковник Монро увидел меня и, вырвав бурдюк из рук водоноса, опрокинул его на меня... а это был последний, который они смогли раздобыть... Видите ли, такое не забывается. Нет! Капля крови за каплю воды. И даже если бы я всю ее отдал за моего полковника, я все равно остался бы его должником...

— Сержант Мак-Нил, — спросил я, — не находите ли вы, что со времени нашего отъезда у полковника Монро более озабоченный вид, чем обычно? Кажется, что каждый день...

— Да, сударь, — ответил Мак-Нил, довольно резко прервав меня, — но это же вполне естественно. Полковник приближается к Лакхнау, Канпуру, туда, где Нана Сахиб приказал убить... Ах, я не могу говорить об этом без того, чтобы кровь не бросилась мне в голову. Может быть, было бы лучше изменить маршрут путешествия и не пересекать провинции, опустошенные мятежом. Мы еще слишком близки к этим ужасным событиям, воспоминания еще не утратили остроты.

— А почему бы нам не изменить наш путь? — спросил я тогда. — Если хотите, Мак-Нил, я поговорю с Банксом, с капитаном Худом...

— Уже поздно, — ответил сержант. — К тому же мне кажется, что полковник хочет вновь увидеть, возможно в последний раз, театр этой ужасной войны, хочет пойти туда, где леди Монро нашла свою смерть, и какую смерть!

— Если вы так думаете, Мак-Нил, — отозвался я, — лучше позволить полковнику Монро делать что он хочет и ничего не менять в наших планах. Как часто находишь утешение в том, что идешь поплакать на могилу того, кто дорог.

— На могилу — да! — воскликнул Мак-Нил. — Но разве это могила — колодец Канпура, куда столько жертв было сброшено как попало! Разве там есть надгробный памятник, похожий на те, за которыми ухаживают добрые руки благочестивых людей на наших кладбищах в Шотландии, — они утопают среди цветов, в тени красивых деревьев, с именем, единственным именем того, кого больше нет! Ах, сударь, я боюсь, как бы горе моего полковника не стало непереносимым, но, повторяю вам, сейчас уже слишком поздно пытаться свернуть его с этого пути. Кто знает, не откажется ли он следовать за нами после этого? Да, пусть все идет своим чередом, пусть Бог нас ведет.

Очевидно, говоря таким образом, Мак-Нил знал кое-что о планах сэра Эдуарда Монро. Но все ли он мне сказал и не было ли желание увидеть Канпур тем мотивом, что заставил полковника Монро покинуть Калькутту?

Как бы то ни было, сейчас его как магнитом притягивало место, где произошла развязка трагедии. Надо было оставить все идти своим чередом.

У меня мелькнула мысль спросить сержанта, не отказался ли он, со своей стороны, от всякой мысли об отмщении, одним словом, верил ли он, что Нана Сахиб умер.

— Нет, — четко ответил мне Мак-Нил. — Хотя я не имею никаких данных, на которых мог бы обосновать мое мнение. Не думаю, не могу поверить, что Нана Сахиб мог умереть и избежать наказания за столько преступлений. Нет. И тем не менее я ничего не знаю, ничего не выяснил. Мною движет, скорее, инстинкт. Ах, сударь, сделать целью своей жизни законную месть — это было бы нечто... Пусть небо сделает так, чтобы мои предчувствия не обманули меня, и однажды...

Сержант не закончил... Его жест указывал на то, что не хотели выговорить его уста. Слуга был заодно со своим хозяином!

Когда я передал смысл этого разговора Банксу и капитану Худу, оба согласились, что маршрут не должен и не может быть изменен. К тому же вопрос о том, чтобы пройти через Канпур, никогда не вставал, и, когда мы переправимся через Ганг в Бенаресе, мы должны будем направиться прямо на север, пересекая восточную часть королевства Ауд и Рогильканд. Что бы ни думал Мак-Нил, все же не было полной уверенности в том, что сэр Эдуард Монро захочет посетить Лакхнау или Канпур, которые вызвали бы у него столько жутких воспоминаний, но тем не менее, если бы он захотел это сделать, никто не стал бы возражать.

Что касается Наны Сахиба, то он был настолько знаменит, что если известие о его появлении в президентстве Бомбея не было ложным, то нам предстояло вновь услышать о нем. Но при отъезде из Калькутты никаких сведений о набобе не поступило, а те, что удалось собрать по дороге, заставляли думать, что власти были введены в заблуждение.

Во всяком случае, если здесь и было что-то правдоподобное и если полковник Монро действительно имел тайный план, казалось странным, что Банкс, его самый близкий друг, не был в него посвящен, а предпочтение было отдано сержанту Мак-Нилу. Но это, несомненно, было связано с тем, что Банкс сделал бы все, чтобы помешать полковнику пуститься в опасные и бесполезные поиски, тогда как сержант, как видно, толкал его на них.

Девятнадцатого мая к полудню мы миновали Читтру. Паровой дом находился теперь в четырехстах километрах от отправной точки. На следующий день, 20 мая, поздним вечером, после изнуряюще жаркого дня Стальной Гигант подходил к окрестностям Гаи. Остановку мы сделали на берегу священной реки Фалгу, хорошо известной паломникам. Оба дома поставили на красивом лугу, в тени роскошных деревьев, примерно в двух милях от города.

Мы имели намерение провести в этом месте до полутора суток, то есть две ночи и день, так как осмотр достопримечательностей представлялся крайне интересным, как я уже говорил раньше.

На следующий день, в четыре часа утра, чтобы избежать дневной жары, Банкс, капитан Худ и я, расставшись с полковником Монро, направились к Гае.

Утверждают, что 150 тысяч богомольцев стекаются каждый год к этому центру брахманских сооружений. В самом деле, при приближении к городу дороги оказались забиты огромным числом мужчин, женщин, стариков и детей. Все они нескончаемой процессией двигались по сельской местности, преодолев тысячи трудностей долгого пути, для того чтобы выполнить свои религиозные обеты.

Банкс уже посещал эту территорию Бихара в то время, когда составлял проекты железной дороги. Он знал местность, лучшего гида мы и не могли пожелать. К тому же он заставил капитана Худа оставить в лагере все его охотничье снаряжение, так что не приходилось опасаться, что наш Немврод покинет нас по дороге.

Немного не доходя до города, которому вполне справедливо можно было бы дать название Святого города, Банкс показал нам священное дерево; возле него в позе обожания уже стояли паломники всех возрастов и обоих полов.

Это было дерево пипал[286] с огромным стволом, и хотя большая часть ветвей высохла от старости, ему вряд ли было более двухсот или трехсот лет. Так установил господин Луи Русселе[287] два года спустя во время своего интересного путешествия в Индию с раджей.

Дерево Бодхи — таково название последнего представителя священных пипалов, которые окружают это место в течение долгих веков, первое из них было посажено около пятисот лет до христианской эры. Возможно, что для фанатиков, распростертых у его подножия, это и было то самое дерево, которое освятил здесь Будда. Оно возвышается теперь на разрушенной террасе, совсем близко от кирпичного храма весьма древнего происхождения.

Присутствие трех европейцев среди тысячи индусов воспринималось паломниками не особенно благосклонно. Нам ничего не говорили, однако мы не могли ни добраться до террасы, ни проникнуть в развалины храма. К тому же богомольцы теснились там, наверху, и было трудно проложить себе дорогу сквозь них.

— Если бы здесь оказался какой-нибудь брахман, — сказал Банкс, — мы бы лучше осмотрели все и, возможно, смогли бы посетить здание и увидеть его интерьер.

— Как! — удивился я. — Жрец был бы менее строг, чем его собственная паства?

— Мой дорогой Моклер, — ответил Банкс, — нет такого запрета, который устоял бы перед несколькими рупиями. И стало быть, пусть живут брахманы!

— Я с этим не согласен, — заявил капитан Худ. — Кто виноват, что они отказались служить индусам, улучшать их нравы и обычаи, смягчать предрассудки и прививать терпимость, в чем их справедливо укоряют соотечественники?

В то время Индия была для него всего лишь обширной территорией, «охотничьим заповедником», и населению городов или деревень он бесспорно предпочитал дикие заросли джунглей, где таятся хищники. После того как мы постояли, сколько положено, у подножия священного дерева, Банкс вывел нас на дорогу, ведущую к Гае. По мере нашего приближения к священному городу толпа пилигримов становилась все больше. Вскоре в просвете зелени на вершине утеса, венчая его живописными строениями, показалась Гая.

Что особенно привлекает внимание туристов в этом городе, так это храм Вишну современной постройки — он был перестроен королевой Холькар всего несколько лет назад. Главная достопримечательность храма — следы, оставленные самим Вишну, когда он соблаговолил спуститься на землю, чтобы бороться с демоном Майа. Борьба между богом и дьяволом, понятно, не могла долго продолжаться. Демон пал побежденный, а каменный блок с видимым отпечатком следа Вишну-Пада свидетельствует своей глубиной о том, что дьявол имел дело с мощным врагом.

Я говорю «видимый отпечаток» и спешу прибавить: «видимый только для индусов». Действительно, ни одного европейца не допускают созерцать эти божественные следы, может быть, из-за того, что только глубокая вера, которая уже не встречается у верующих из западных стран, позволяет различить их на чудесном камне. И на этот раз Банкс, предлагая свои рупии, ничего не добился. Ни один жрец не хотел принять то, что можно было бы назвать ценой святотатства. Возможно, предложенная сумма была недостаточна для успокоения совести брахмана, но я не осмелился бы это утверждать. Мы так и не смогли проникнуть в храм, и я еще и теперь не знаю, каковы «размеры» ноги этого нежного и прекрасного молодого человека в голубом, одетого как король древних времен, знаменитого своими десятью воплощениями, являющего собой сберегательное начало, противоположное Шиве, дикому символу разрушительного начала, и которого вишнаиты, поклонники Вишну, признают первым среди 330 миллионов богов, населяющих их в высшей степени политеистический пантеон.

Однако не стоило сожалеть о нашей экскурсии в священный город. Невозможно было бы воспроизвести путаницу храмов, порядок следования дворов, нагромождение вихар, которые нам пришлось обойти или пересечь, чтобы добраться до него. Сам Тесей с нитью Ариадны[288] в руке заблудился бы в этом лабиринте! Итак, мы спустились с утеса Гаи.

Капитан Худ был в ярости. Он собирался расправиться с брахманом, который не пустил нас в Вишну-Пад.

— Вы думаете хоть немного, Худ? — спросил Банкс, удерживая его. — Разве вы не знаете, что индусы смотрят на своих жрецов — брахманов не только как на представителей знаменитых фамилий, но и как на высших существ?

Когда мы подошли к той части Фалгу, что омывает скалу Гаи, перед нашими глазами предстало невероятное скопление богомольцев. Там беспорядочно толпились мужчины, женщины, старики и дети, горожане и деревенские жители, богатые бабу[289] и бедные районы самых низших сословий; вайшьи — торговцы и сельские работники; кшатрии — гордые воины страны; шудры — жалкие ремесленники из разных сект; парии — те, что живут вне закона, чей взгляд оскверняет предметы, на которые они смотрят, — одним словом, все классы или все касты Индии. Мощный раджпут[290] отталкивал локтем хилого бенгальца, жители Пенджаба противостояли мусульманам Шинды. Одних доставили в паланкинах, другие приехали в повозках, которые тащили большие горбатые быки. Эта последние растянулись возле верблюдов, положивших на землю свои змеиные головы. Некоторые паломники всю дорогу прошли пешком, и до сих пор со всех сторон полуострова все еще тянутся люди. Тут и там возводятся палатки, стоят распряженные телеги, повсюду строятся шалаши, которые послужат временным жилищем всему этому люду.

— Какая шумная толпа, — заметил капитан Худ.

— Воду Фалгу неприятно будет пить на заходе солнца, — отозвался Банкс.

— Почему? — спросил я.

— Потому что эта воды священны, и вся эта разношерстная толпа будет в них купаться, как приверженцы Ганга купаются в водах Ганга.

— А мы расположились ниже по течению?! — воскликнул капитан Худ, протягивая руку в направлении лагеря.

— Нет, нет, мой капитан, успокойтесь, — ответил инженер, — мы находимся выше по течению.

— В добрый час, Банкс. Не следует поить из этого нечистого источника нашего Стального Гиганта.

Нам пришлось все же пройти сквозь толпу из нескольких тысяч индусов, сгрудившихся на довольно узком пространстве.

Вскоре слух поразил нестройный звон цепей и звонков. То были просившие милостыню нищие. Там кишмя кишели всевозможные представители нищенствующего братства, столь значительного на всем полуострове Индостан. Большая часть их выставляла напоказ поддельные раны, как Клопен Труйльфу[291] в средние века. Но если профессиональные нищие — это фальшивые калеки для большинства людей, то для фанатиков они вовсе таковыми не являются. И в самом деле, трудно быть более убежденными и доверчивыми людьми.

Там были факиры и госсейны[292], почти обнаженные, покрытые пеплом, у этого рука вывернута от длительного растяжения, а тот разодрал ее сам себе собственными ногтями.

Иные, видно, дали обет измерить своим телом всю пройденную ими дорогу со дня отправления. Растянувшись на земле, поднимаясь, вновь ложась, они проделали таким образом сотни лье, как если бы служили мерной лентой землемера.

Здесь верующие, опьяненные бхангом — жидким опиумом, смешанным с настойкой конопли, висели на ветвях деревьев на железных крюках, вонзенных им в плечи. Подвешенные таким образом, они вращались вокруг своей оси до тех пор, пока плоть удерживала их, а потом падали в воды Фалгу.

Там другие, пронзив ноги и продырявив языки в честь Шивы, со стрелами, торчащими по всему телу, побуждали змей лизать кровь, вытекающую из их ран.

Весь этот спектакль представлял собой отталкивающее зрелище для глаз европейца, и я намеревался поскорее пройти, как вдруг Банкс остановил меня.

— Время молитвы, — сказал он.

В этот момент среди толпы показался брахман. Он поднял правую руку и простер ее к солнцу, до тех пор скрытому горным массивом Ган.

Первый луч, брошенный сияющей звездой, послужил сигналом. Почти обнаженная толпа вошла в священные воды. Многие просто погружались в воду, как христиане в первые времена крещения, но, должен сказать, это не замедлило перейти в настоящее купание, религиозный характер которого трудно было уловить. Не знаю, чего больше хотели посвященные, читая молитвы или стихи, которые за условленную плату диктовали им жрецы, — омыть свое тело или душу. Дело в том, что, набрав воды в горсть и сбрызнув ею четыре основные точки, они бросали несколько капель в лицо, как купальщики, ступившие с песчаного берега моря в первые волны. Впрочем, я должен добавить, что они не забывали выдрать у себя хотя бы один волос за каждый совершенный грех. Сколько же грехов накопили те, кто заслуживал бы выйти лысыми из вод Фалгу!

И таковы были бальнеологические забавы этих верующих, то мутящих воду внезапным нырянием, то разбивающих ее пятками, как искусные пловцы, что испуганные крокодилы перебежали на другой берег и оттуда сине-зелеными глазами поглядывали на шумную толпу, которая захватила их владения. Они смотрели, выстроившись в одну линию, и лишь щелканье их мощных челюстей раздавалось в воздухе. Впрочем, паломники обращали на них столько же внимания, сколько на безобидных ящериц.

Однако пришло время впустить этих странных богомольцев в Кайлас[293], рай бога Брахмы. Мы вновь взобрались на берег Фалгу, чтобы отправиться в лагерь.

На завтрак мы все собрались за столом, и остаток очень жаркого дня прошел без приключений. Капитан Худ к вечеру пошел побродить по окрестностям и принес немного мелкой дичи. Тем временем Сторр, Калут и Гуми пополнили запасы воды и топлива и заправили топку. На рассвете надо было выезжать.

В девять часов вечера все разошлись по своим комнатам. Надвигалась тихая, спокойная, но довольно темная ночь. Густые облака скрыли звезды и еще больше сгустили удушливую атмосферу. Жар не спадал даже после захода солнца.

Мне никак не удавалось заснуть, настолько накаленным был воздух. Через окно, которое я оставил открытым, проникал лишь обжигающий жар, чрезвычайно нездоровый, как я полагал, для нормальной работы легких.

Подошла полночь, а я так и не нашел ни минуты покоя. У меня было, однако, твердое намерение поспать часа три-четыре до отьезда, но я напрасно призывал сон. Он бежал от меня. Воля ничего не может тут поделать и даже, наоборот, мешает.

Было, наверное, около часу ночи, когда я услышал глухой рокот, пробежавший вдоль берегов Фалгу.

Мне в голову пришла мысль, что под воздействием наполненной электричеством атмосферы на западе начинается какой-нибудь ураган. Он будет, конечно, ужасен, но, по крайней мере, перемешает слои воздуха и наконец можно будет дышать.

Я ошибался. Ветви деревьев, приютивших наш лагерь, сохраняли полную неподвижность.

Я высунул голову в окно и прислушался. Рокот еще слышался вдалеке, но я ничего не увидел. Фалгу была скрыта полной мглой, никаких дрожащих отблесков на поверхности реки. Шум шел ни с воды, ни с воздуха.

И все же я не заметил ничего подозрительного. Я улегся, усталость взяла свое, и я стал засыпать. Время от времени какие-то отголоски необъяснимого шума еще доносились до меня, но в конце концов я крепко заснул.

Через два часа, когда первые проблески зари прорезали сумерки, меня внезапно разбудили.

Звали инженера.

— Господин Банкс?

— Что случилось?

— Идите сюда.

Я узнал голоса Банкса и механика, который только что вошел в коридор.

Я тотчас встал и вышел из комнаты. Банкс и Сторр уже стояли под верандой передней части поезда. Полковник Монро опередил меня, и капитан Худ не замедлил присоединиться к нам.

— В чем дело? — спросил инженер.

— Смотрите, сударь, — ответил Сторр.

Отсветы нарождавшегося утра позволили увидеть берега Фалгу и часть дороги, уходящей вдаль на протяжении нескольких миль. Велико было наше удивление, когда мы увидели несколько сот индусов, лежавших группами и загромождавших берег реки и дорогу.

— Это вчерашние богомольцы, — сказал капитан Худ.

— Что они там делают? — спросил я.

— Они, несомненно, ждут восхода солнца, — ответил капитан, — чтобы погрузиться в священные воды.

— Нет, — ответил Банкс. — Разве они не могут совершать омовения в самой Гае? Если они пришли сюда, значит...

— Значит, наш Стальной Гигант произвел на них впечатление, — воскликнул капитан Худ. — Они узнали, что гигантский слон, колосс, какого они никогда не видали, где-то поблизости, и пришли поглазеть на него!

— Хорошо бы, если бы они только полюбовались! — ответил инженер, покачав головой.

— Чего ты боишься, Банкс? — спросил полковник Монро.

— Э! Я боюсь... как бы эти фанатики не загородили дорогу и не помешали нам проехать.

— Во всяком случае, будь осторожен, с такими ярыми богомольцами осторожность не помешает.

— В самом деле, — ответил Банкс.

Затем, подозвав «погонщика», спросил:

— Калут, топка в порядке?

— Да, сударь.

— Тогда зажигай.

— Да, зажигай, Калут! — вскричал капитан Худ. — Нагревай, Калут, и пусть наш слон выплюнет в лицо всем этим паломникам свое дыхание из дыма и пара!

Это было утром, в половине четвертого. Нужно было самое большее еще полчаса для того, чтобы поднять пары. Дрова потрескивали в топке, черный дым вырывался из гигантского хобота, конец которого терялся в ветвях больших деревьев.

В это время подошло несколько групп индусов. В толпе началось общее движение. Наш поезд попал в тесное окружение. В первых рядах богомольцы вздымали руки вверх, протягивая их к слону, кланялись, становились на колени, падали в пыль. Это было проявление обожания высшей степени.

Мы же стояли под верандой — полковник Монро, капитан Худ и я, обеспокоенные, не зная, до чего может дойти этот фанатизм. К нам присоединился Мак-Нил и смотрел на все, не говоря ни слова. Что касается Банкса, он пошел со Сторром в башню, которую влекло на себе огромное животное и где находилось управление.

В четыре часа котел уже гудел. Это звонкое гудение индусы, как видно, приняли за возмущенное рычание чудесного слона. Манометр показал давление в пять атмосфер, и Сторр стравил пар из котла, что выглядело, как если бы он вышел через кожу гигантского животного.

— Давление нормальное, Монро, — крикнул Банкс.

— Двигай, Банкс, — ответил полковник, — но иди осторожно, чтоб не задавить никого.

Почти совсем рассвело. Дорога вдоль Фалгу была сплошь забита толпой паломников, мало расположенных уступать нам проход. Двигаться вперед и никого не задавить было в таких условиях нелегко.

Банкс дал свисток два или три раза. Богомольцы ответили на него неистовыми завываниями.

— Посторонись! Посторонись! — крикнул инженер, приказывая механику приоткрыть регулятор.

Раздалось шипение пара, устремившегося в цилиндры. Машина подалась вперед на полколеса. Мощная струя белого пара вырвалась из хобота.

Толпа на минуту отодвинулась. Регулятор был наполовину открыт. Трубные звуки, издаваемые Стальным Гигантом, усилились, и наш поезд начал медленно продвигаться между сомкнутыми рядами индусов, которые, казалось, не хотели уступать ему дорогу.

— Банкс, осторожно! — вдруг закричал я.

Склонившись вниз с веранды, я увидел, как дюжина этих фанатиков бросилась на дорогу с явным намерением погибнуть под колесами тяжелой машины.

— Внимание! Внимание! Отойдите! — кричал полковник Монро и делал им знак подняться.

— Дураки! — кричал в свою очередь капитан Худ. — Они принимают нашу машину за колесницу Джаггернота. Они хотят погибнуть под колесами священного слона!

По знаку Банкса механик перекрыл пар. Паломники, распростершись ниц на дороге, казалось, решили никогда не подниматься с нее. Вокруг них суетилась фанатичная толпа, испуская крики и подбадривая их жестами.

Машина остановилась. Банкс был в большом затруднении и не знал, что делать.

Вдруг его осенило.

— Посмотрим! — сказал он.

Он тотчас открыл кран продувки цилиндров, и мощная струя пара вырвалась на дорогу, в то время как воздух огласился резким свистом.

— Ура! Ура! Ура! — закричал капитан Худ. — Подхлестните их, друг Банкс, подхлестните!

Способ оказался удачным. Фанатики, почувствовав струи пара, отшатнулись, вскочили, крича как ошпаренные. Позволить себя задавить — пусть! Позволить сжечь себя — никогда!

Толпа отступила, дорога освободилась. Регулятор открыли полностью, колеса глубоко врезались в землю.

— Вперед! Вперед! — воскликнул капитан Худ, он бил в ладоши и смеялся от всего сердца.

И быстрым шагом Стальной Гигант пошел прямо по дороге и вскоре исчез из глаз ошарашенной толпы в облаке пара как фантастическое животное.