На рассвете 6 мая я вышел из отеля «Спенсер», одного из лучших в Калькутте, где жил с момента приезда в столицу Индии. Этот большой город уже не имел от меня тайн. Утренние прогулки в карете на Стренд, до эспланады форта Уильяма, среди роскошных карет европейцев, которые с превеликим презрением пересекают путь менее шикарных экипажей толстых местных богатеев; экскурсии по тем любопытным торговым улицам, которые вполне справедливо носят название базаров; посещение полей кремации мертвых на берегах Ганга; походы в ботанические сады натуралиста Хукера; визиты к «мадам Кали»[1], ужасной четырехрукой женщине, дикой богине смерти, что прячется в маленьком храме одного из предместий, где бок о бок соседствуют современная цивилизация и туземное варварство, — все это я проделал. Полюбоваться дворцом вице-короля, что возвышается как раз напротив отеля «Спенсер»; отдать дань восхищения занятным дворцам Чоуринги-Роуд и Таун-Холл, воздвигнутым в память о

«Мадам Кали» — так иронически называет Жюль Верн свирепую и кровожадную индийскую богиню. Кали — «черная» богиня, покорительница времени, танцующая танец победы в ожерелье из черепов. Одна из ипостасей богини Дурги, жены бога Шивы. Культ Кали, истребительницы демонов-асуров, особенно распространен в Бенгалии, название столицы которой — Калькутта — образовано от ее имени великих людях нашего времени; изучить в деталях интересную мечеть Хугли; заглянуть в порт, забитый превосходными торговыми судами английского флота; наконец, попрощаться с аргилами, адъютантами или философами[277], — эти птицы имеют столько названий! — чьей заботой является убирать улицы и содержать город в отменной чистоте, — это тоже было проделано, и мне оставалось лишь уехать.

Итак, этим утром палки-гари — некое подобие повозки на четырех колесах, запряженное двумя лошадьми и недостойное занимать место среди удобных изделий английской каретной промышленности, — приехало за мной на площадь Правительства, и вскоре меня высадили перед дверью бунгало полковника Монро.

В ста шагах от предместья нас ждал поезд. Оставалось только переехать на новую квартиру — вот и все.

Само собой разумеется, наш багаж был предварительно размещен в специальном отделении. Впрочем, мы взяли с собой лишь самое необходимое. Что же касается оружия, то капитан Худ решил взять не менее четырех карабинов системы Энфилда с разрывными пулями, четыре охотничьих ружья, два для охоты на уток, не считая еще энного количества ружей и револьверов, в общем, ими можно было бы вооружить всех нас. Этот арсенал больше угрожал диким зверям, чем обычной дичи, но по этому поводу Немврод нашей экспедиции не хотел слушать никаких разумных доводов.

К тому же капитан Худ был просто в восторге. Удовольствие вырвать полковника из его изолированного убежища, радость от предвкушения поездки в северные провинции Индии в бесподобном экипаже, перспектива увлекательной охоты и экскурсий в гималайские районы — все это оживляло и возбуждало его, проявляясь в бесконечных восклицаниях и дружеских толчках, которыми он награждал всех, рискуя поломать нам кости.

Час отъезда пробил. Котел был под парами, машина готова тронуться, механик занял свой пост, держа руку на пусковом реле. Раздался звонок.

— В путь! — воскликнул капитан Худ, махнув шляпой. — Стальной Гигант, в путь!

Стальной Гигант — таким именем наш друг-энтузиаст только что окрестил чудесный локомотив нашего поезда, — он его заслуживал, и это имя утвердилось за ним.

Два слова о персонале экспедиции, занимающем второй дом на колесах.

Механик Сторр, англичанин, работал в компании «Большой Индийский Южный путь» и оставил ее всего несколько месяцев тому назад. Банкс, знавший его, считал его очень способным и пригласил на службу к полковнику Монро. Человек лет сорока, толковый рабочий, разбирающийся в своем деле, Сторр мог очень нам пригодиться.

Водителя звали Калут. Он принадлежал к тому классу индийцев, кого специально разыскивала железнодорожная компания, кто мог безболезненно переносить тропическое пекло, умноженное жаром котлов. К тому же он был из арабов, которым торгово-транспортные компании доверяют присмотр за топками во время морских переходов через Красное море. Образно выражаясь, эти отважные люди примечательны тем, что лишь слегка «закипают» там, где другие «зажариваются» в несколько секунд. Это тоже был хороший выбор.

Ординарцем полковника Монро был тридцатипятилетний гуркх[278] по имени Гуми. Он принадлежал к тому полку, что, повинуясь приказу, принял новое вооружение, появление которого послужило первопричиной или же поводом восстания сипаев. Маленький, проворный, хорошо сложенный, он все еще носил черную униформу бригады «длинноствольных карабинов», к которой привык как к собственной коже.

Сержант Мак-Нил и Гуми телом и душой были преданы полковнику Монро.

После того как они сражались рядом с ним во всех индийских войнах, как тщетно пытались помочь ему найти Нану Сахиба, они последовали за ним на покой и не собирались покидать его никогда.

Если Гуми был ординарцем полковника, то Фокс — чистокровный англичанин, очень веселый и общительный, был денщиком капитана Худа и не менее заядлым охотником, чем сам капитан. Этот славный малый не переменил бы своего положения на любое другое, каким бы оно ни было заманчивым. Его хитрость делала его достойным имени, которое он носил, — Фокс — Лис, но этот лис застрелил 37 тигров, на три меньше, чем его капитан. Впрочем, он рассчитывал не останавливаться на достигнутом.

Чтобы дополнить рассказ о составе экспедиции, надо упомянуть нашего повара — негра, того, кто царил в передней части второго дома, между двумя буфетными.

Француз по происхождению, который уже варил и жарил на всех широтах, господин Паразар — таково было его имя — воображал, что занят не обычным ремеслом, а делом чрезвычайной важности. Он просто священнодействовал, в то время как руки его порхали от одной конфорки к другой, с точностью химика отмеряя перец, соль и другие приправы. В общем, господин Паразар был ловок и опрятен, поэтому ему прощалось его некоторое кулинарное тщеславие.

Итак, сэр Эдуард Монро, Банкс, капитан Худ и я, с одной стороны, Мак-Нил, Сторр, Калут, Гуми, Фокс и г-н Паразар — с другой, — всего десять человек, — такова была экспедиция, которую увозил на север полуострова Стальной Гигант в поезде из двух домов на колесах. Не забудем также двух собак — Фанна и Черныша, — капитан высоко ценил их достоинства в охоте на пушного зверя и пернатую дичь.

Бенгалия является, по-видимому, если и не самой любопытной, то, по крайней мере, самой богатой из провинций Индостана. Очевидно, это не только страна раджей, образующая собственно центр этого обширного королевства, но и весьма густонаселенная территория; вообще, ее можно рассматривать как истинно индуистскую страну. На севере она доходит до границ Гималаев, и наш путь позволял нам пересечь ее из конца в конец.

После дискуссии по поводу первого этапа путешествия мы составили следующий план: подняться на несколько лье вдоль Хугли, одного из протоков Ганга, который снабжает водой Калькутту, оставив на правом берегу французский город Чандранагор; оттуда следовать вдоль железнодорожной линии до Бурдвана[279], затем пересечь Бихар таким образом, чтобы вновь выйти к Гангу у Бенареса.

— Друзья мои, — сказал полковник Монро, — я предоставляю вам решать, в каком направлении двигаться... Решайте без меня. Все, что вы сделаете, будет хорошо.

— Мой дорогой Монро, — ответил Банкс, — все же тебе следует высказать свое мнение...

— Нет, Банкс, — ответил полковник, — я принадлежу тебе, и у меня нет основания предпочитать одну провинцию другой. Один лишь вопрос, пожалуй: когда вы доберетесь до Бенареса, в каком направлении поедете дальше?

— На север! — порывисто воскликнул капитан Худ. — По дороге, которая ведет прямо к первым отрогам Гималаев, через королевство Ауд.

— Ну что ж, друзья мои, в тот момент... — задумчиво заметил полковник Монро, — может быть, я попрошу вас... Но мы поговорим об этом в свое время. А до того делайте как хотите.

Этот ответ сэра Эдуарда Монро немного удивил меня. О чем он думал? Возможно, он согласился предпринять это путешествие только с одной мыслью, что случай поможет ему сделать то, чего не смогла сделать его воля. Не думал ли он, что если Нана Сахиб жив, то его удастся найти на севере Индии? Не сохранил ли он еще какую-то надежду отомстить? Что касается меня, то мною владело предчувствие, что полковником Монро руководила некая тайная мысль, и мне показалось, что сержант Мак-Нил ее разделяет.

В первые часы этого утра мы заняли места в салоне Парового дома. Дверь и два окна веранды были открыты, и панка, вызывая колебания воздуха, несколько смягчала невыносимую жару.

Стальной Гигант двигался шагом, подчиняясь регулятору Сторра. Одно лье в час — все, что от него требовалось в настоящий момент, поскольку путешественники хотели не торопясь посмотреть страну.

Когда мы выезжали из пригорода Калькутты, за нами следовало несколько европейцев, наблюдавших за экипажем, и целая толпа индийцев, которые смотрели на него с восхищением, смешанным с некоторым страхом. Мало-помалу эта толпа рассеялась, но мы не смогли избежать изумленных и восторженных возгласов прохожих, которые кричали свои «ва! ва!». Разумеется, все эти восклицания относились не столько к двум великолепным вагонам, сколько к гигантскому слону, тащившему их и окутанному клубами пара.

В 10 часов в салоне был накрыт стол, — нас, конечно, трясло гораздо меньше, чем в купе вагон-салона первого класса, — и мы отдали честь завтраку господина Паразара.

Дорога, по которой двигался наш поезд, шла вдоль левого берега Хугли, самого западного из многочисленных протоков Ганга; в целом они составляют запутанную сеть дельты Сундарбана. Вся эта территория является наносным образованием.

— То, что вы видите, дорогой Моклер, — сказал мне Банкс, — результат победы священной реки над не менее священным Бенгальским заливом. Дело времени. Здесь, может быть, нет и частицы земли, которая не была бы принесена с границ Гималаев потоком Ганга. Река мало-помалу размыла гору и создала из нее почву этой провинции, где она устроила себе ложе...

— Которое она часто покидает ради другого! — добавил капитан Худ. — Ах этот капризный, фантастический, безумный Ганг! Люди строят город на его берегах, а через несколько столетий город оказывается посреди долины, его набережные не знают воды, река поменяла направление и свое русло! Раджмахал, Гор — оба эти города, когда-то омываемые неверным течением, сейчас погибают от жажды среди обезвоженных рисовых полей долины.

— Эх, — сказал я, — наверное, следует опасаться, что такая же судьба постигнет Калькутту?

— Кто знает?

— Да нет еще! — отозвался Банкс. — Это вопрос плотин. Если будет нужно, инженеры сумеют сдержать разливы Ганга, наденут на него смирительную рубашку!

— К счастью для вас, мой дорогой Банкс, — ответил я, — индусы не слышат ваших слов об их священной реке. Они бы вам их не простили.

— Совершенно верно, — согласился Банкс, — Ганг — это сын Бога, а быть может, он сам Бог, и все, что он делает, не является злом в их глазах.

— Даже лихорадки, холера, чума, которые он сохраняет в эндемическом состоянии![280] — воскликнул капитан Худ. — Правда, даже тигры и крокодилы, которыми кишит Сандербанд, не наносят такого вреда. Поистине, можно сказать, что отравленный воздух подходит для этих животных так же, как чистый воздух санатория для англичан и индийцев во время теплого сезона. Ах эти хищники! Фокс? — сказал Худ, повернувшись к своему денщику, который накрывал на стол.

— Мой капитан? — отозвался Фокс.

— Не там ли ты убил твоего тридцать седьмого?

— Да, мой капитан, в двух милях от Порт-Каннинга, — ответил Фокс. — Это было вечером...

— Довольно, Фокс, — прервал его капитан, допивая большой стакан грога, — я знаю историю тридцать седьмого. История тридцать восьмого меня бы больше заинтересовала!

— Тридцать восьмой еще не убит, мой капитан.

— Ты его убьешь, Фокс, как я убью моего сорок первого!

В разговорах капитана Худа и его денщика слово «тигр», как видим, никогда не произносилось. Это было излишне. Оба охотника прекрасно понимали друг друга.

Между тем по мере нашего продвижения Хугли, шириной около километра перед Калькуттой, понемногу сужала свое русло. Вверх по течению берега ее становились более низкими. Там часто возникают мощные циклоны, которые являются бедствием для всей провинции. Полностью разрушенные кварталы, сотни раздавленных домов, поваленных друг на друга, необъятные опустошенные плантации, тысячи трупов на земле, как в городе, так и в деревнях, — таковы последствия, оставляемые этими неудержимыми циклонами, самым ужасным из которых был циклон 1864 года.

Известно, что климат Индии включает три сезона: сезон дождей, холодный сезон и теплый сезон. Теплый сезон самый короткий, но он и самый тяжелый. Март, апрель и май — три особо опасных месяца, самый жаркий из них май. Находиться в это время на солнце — значит рисковать своей жизнью, по крайней мере для европейца. И в самом деле, нередко даже в тени термометр поднимается до 106° по Фаренгейту (41° С).

«Люди, — пишет господин Вальбезен, — дышат тогда как лошади, и во время репрессивной кампании офицеры и солдаты были вынуждены поливать головы водой во избежание солнечного удара».

Тем не менее благодаря движению Парового дома, перемешиванию слоев воздуха, производимого панкой, влажному потоку, циркулирующему через постоянно смачиваемые экраны татти, мы не слишком страдали от жары. К тому же приближался сезон дождей, который продолжается с июня до октября, и следовало опасаться, как бы он не оказался более неприятным, чем теплый сезон. Однако, учитывая условия, в каких проходило наше путешествие, нам нечего было опасаться.

К часу пополудни, после восхитительной прогулки неторопливым шагом, совершенной не выходя из дома, мы прибыли в Чандранагар.

Я уже посещал этот уголок — единственную территорию, оставшуюся у Франции во всем президентстве Бенгалии. Этот городок под трехцветным флагом не имеет права содержать более пятнадцати солдат гвардии для своей охраны. Древний соперник Калькутты во время битв ХVIII века, в наше время городок совсем пришел в упадок; без промышленности, без торговли его базары обезлюдели, а форт опустел. Быть может, Чандранагар и оживился бы, если бы железная дорога от Аллахабада прошла по его территории или хотя бы шла вдоль его стен, но на требования французского правительства английская компания ответила тем, что провела железнодорожный путь так, чтобы он вовсе миновал землю Чандранагара, и город утратил единственную возможность восстановить свое значение торгового центра.

Наш поезд не вошел в город. Он остановился в трех милях от него на дороге, у входа в лес веерных пальм. Когда лагерь был разбит, можно было сказать, что здесь возникла деревня. Но эта деревня была подвижна, и, начиная со следующего дня, 7 мая, она продолжала свое прерванное шествие после спокойной ночи, проведенной нами в удобных кабинах.

Во время остановки Банкс пополнил запас топлива. Хотя топлива было достаточно, он придерживался мнения, что тендер всегда должен быть полностью загружен, то есть иметь запас воды, дров или угля на 60 часов.

Это правило капитан Худ и его верный Фокс не замедлили применить к себе и своему внутреннему очагу, я хочу сказать — желудку, который имеет большую поверхность сгорания, и его нужно постоянно загружать азотистым топливом, необходимым для того, чтобы заставить исправно работать человеческую машину.

Этот этап должен был стать более продолжительным. Мы собирались путешествовать два дня, отдыхать две ночи, так чтобы достигнуть Бурдвана и осмотреть его днем, 9 числа.

В шесть часов утра Сторр дал резкий свисток, продул цилиндры, и Стальной Гигант двинулся более быстрым аллюром, чем накануне.

В течение нескольких часов мы шли вдоль железнодорожного пути, который, пройдя через Бурдван, достигнет в Раджмахале долины Ганга и дойдет по ней до Бенареса. Поезд из Калькутты пронесся на большой скорости, как будто бросая нам вызов восторженными возгласами своих пассажиров. Мы не ответили на него. Они могли ехать быстрее нас, но комфортабельнее — нет!

Два дня мы ехали по неизменно плоской, довольно однообразной равнине. Тут и там стояли, покачиваясь, гибкие кокосовые пальмы, последние представители которых вскоре останутся позади, за Бурдваном. Эти деревья из большого семейства пальм — друзья побережья и любят капли морской воды в атмосфере, которой дышат. Вне довольно узкой полосы, прилегающей к морскому побережью, их уже не найдешь, как бесполезно искать их в центре Индии. Но флора внутренней части полуострова не менее интересна и разнообразна.

По обе стороны дороги лежала необъятная шахматная доска рисовых полей, которые простирались насколько хватает глаз. Земля разделена на квадраты, перегорожена дамбами, как в соляных болотах или устричных парках на морском побережье. Но здесь преобладал зеленый цвет, и урожай в этом сыром и теплом месте обещал быть хорошим; поднимавшийся пар указывал на чудесное плодородие земли.

На следующий вечер в указанный час с точностью, какой позавидовал бы экспресс, машина выпустила последние клубы пара и остановилась у ворот Бурдвана.

Этот город — административный центр английского региона, но регион является собственностью махараджи, который платит правительству не менее десяти миллионов рупий налогов. Город по большей част состоит из низких домиков, разделенных прекрасными аллеями деревьев, кокосовых и арековых пальм. Аллеи оказались достаточно широки, и наш поезд смог проехать по ним. Мы разбили лагерь в очаровательном тенистом местечке. Этим вечером в столице махараджи стало одним маленьким кварталом больше. То был наш передвижной поселок, наша деревня из двух домов, и мы не променяли бы ее на целый квартал, где возвышается великолепный дворец англо-индийской архитектуры, резиденция верховного правителя Бурдвана.

Наш слон, надо думать, произвел свой обычный эффект, то есть вызвал нечто вроде восторженного ужаса у бенгальцев, которые сбегались со всех сторон с непокрытой головой, остриженными, как у Тита[281], волосами, единственной их одеждой была повязка вокруг бедер у мужчин и белое сари[282] у женщин, закрывавшее их с головы до ног.

— Я боюсь одного, — сказал капитан Худ, — как бы махараджа не пожелал купить нашего Стального Гиганта. Вдруг он предложит такую сумму, что нам придется его уступить его величеству.

— Никогда, — воскликнул Банкс. — Я сделаю ему другого слона, если он пожелает. И такого сильного, что он сможет перетащить его столицу всю целиком с одного конца государства на другой. Но нашего мы не продадим ни за какие деньги, не правда ли, Монро?

— Ни за какую цену! — ответил полковник тоном человека, которого и миллион не мог бы соблазнить.

Впрочем, вопрос о продаже нашего колосса и не обсуждался. Махараджи не было в Бурдване. Единственный визит, какого мы удостоились, был визит его камдара, некоего подобия личного секретаря, который пришел посмотреть наш экипаж. Ознакомившись с ним, он предложил нам осмотреть дворцовые сады, и мы охотно приняли это предложение. Там были высажены замечательные образцы тропической растительности, орошаемые естественными водами, которые распределялись по прудам или текли ручьями. Мы посетили парк, украшенный причудливыми павильонами, производящими самый чарующий эффект. Сады пестрели зелеными лужайками, на которых разгуливали олени, лани, слоны — как представители домашних животных, а также содержались тигры, львы, пантеры, медведи — представители диких зверей, помещенные в отличный зверинец.

— Тигры в клетке, как птицы, мой капитан, — воскликнул Фокс. — Разве это зрелище не достойно жалости?!

— Да, Фокс! — отозвался капитан. — Если бы спросили этих честных хищников, они бы предпочли свободно бродить в джунглях... даже на расстоянии выстрела из карабина, заряженного разрывной пулей!

— Ах, как я это понимаю, мой капитан, — ответил денщик, улыбнувшись.

На следующий день, 10 мая, мы покинули Бурдван. Хорошо экипированный Паровой дом пересек железнодорожный путь на ровном месте и направился прямо к Рамгуру, городу, расположенному примерно в семидесяти пяти лье от Калькутты.

Этот маршрут, правда, оставлял в стороне важный центр — Мур-шидабад, впрочем, город не представляет особого интереса ни в своей индийской, ни в английской части; город Мунгир, нечто вроде Бирмингема Индостана, громоздящийся на высоком выступе над священной рекой; Патну, столицу королевства Бихар, которое мы пересечем по диагонали, богатый центр торговли опиумом, находящийся под угрозой постепенного исчезновения под натиском ползучих растений, которыми изобилует местная флора. Но мы направились южнее, по уклону в 25° над долиной Ганга.

Во время пути Стального Гиганта слегка пришпорили, и он побежал легкой рысью, что позволило нам оценить превосходную подвеску наших кочующих домов. Впрочем, дорога оказалась хорошей, она лишь готовилась устроить нам испытание. Вполне возможно, что хищные звери пугались гигантского слона, на ходу выпускающего дым и пар. Во всяком случае, к большому удивлению капитана Худа, мы не заметили никого из них в джунглях этой территории. Правда, капитан рассчитывал удовлетворить свою охотничью страсть в северных районах Индии, а вовсе не в Бенгалии, так что пока он и не думал жаловаться.

Пятнадцатого мая мы были возле Рамгура, примерно в пятидесяти лье от Бурдвана. Средняя скорость достигала 15 лье за 12 часов, не более того.

Спустя три дня, 18 мая, проделав 100 километров, поезд остановился возле маленького городка Читтры.

Во время первого этапа путешествия ничего особенного не произошло. Дни стояли жаркие, но как легко было переносить зной, отдыхая в тени веранды! Мы проводили там самые жаркие часы в сладостном безделии.

Когда наступал вечер, Сторр и Калут под присмотром Банкса занимались чисткой котла и осматривали машину.

В это время капитан Худ и я в сопровождении Фокса и двух легавых шли охотиться в окрестностях лагеря. Добыча попадалась небольшая — мелкие звери и птицы, но если капитан как охотник говорил «фи», то как гурман он уже не говорил «фи», когда на следующий день, к его большому удовольствию, да и к великому удовлетворению господина Паразара, обеденное меню дополняло несколько вкусных блюд, что позволяло сэкономить наш запас консервов.

Иногда Гуми и Фокс оставались, чтобы запасти дров и наносить воды, потому что нужно было наполнить тендер на следующий день. Насколько это было возможно, Банкс выбирал места остановок на берегу какого-нибудь ручья, поблизости от леса. Все необходимые заготовки делались под руководством инженера, который не пренебрегал никакими мелочами.

Потом, когда дела были закончены, мы раскуривали превосходные манильские сигары и беседовали об этой стране. Банкс и Худ ее хорошо знали. Что касается капитана, то, презирая обычную сигару, он вдыхал своими мощными легкими через трубку длиной в 20 футов ароматизированный дым «хуки»[283], заботливо приготовленной рукой его верного денщика.

Больше всего нам хотелось, чтобы полковник Монро отправлялся с нами в эти небольшие экскурсии вокруг лагеря. Перед уходом мы неизменно предлагали ему присоединиться к нам, но он так же неизменно отклонял наши приглашения и оставался наедине с сержантом Мак-Нилом. Прогуливаясь взад-вперед по дороге, они говорили мало, но, казалось, прекрасно понимали друг друга, им не нужны были слова, чтобы обмениваться мыслями. Как тот, так и другой погружались в печальные воспоминания, которые ничто не могло изгладить из памяти. Кто знает, может, эти воспоминания оживлялись по мере того, как сэр Эдуард Монро и сержант приближались к центру кровавого восстания?

Очевидно, какая-то навязчивая идея, о которой нам будет известно позже, а не просто желание не разлучаться с нами, заставила полковника Монро присоединиться к этой экспедиции на север Индии. Должен сказать, что Банкс и капитан Худ разделяли мое мнение. И вот мы все трое не без некоторого беспокойства за будущее спрашивали себя, уж не несет ли в себе этот стальной слон, шагающий по долинам полуострова, какую-нибудь драму?