Лабораториум наполнял фоновый шум — щелчки производящих вычисления когитаторов, слабое журчание химической посуды, гудение энергопроводов. Поверх же мягко струилась музыка. Композиция из античных времен, сыгранная руками давно умершей женщины, записанная и распространяемая ее почитателями на протяжении веков. Поклонники утверждали, что услышать ее голос — значит прикоснуться к божественному.

Фабий находил звучавшую мелодию весьма недурственной. Пусть ей не хватало оригинальности, она обладала определенным изяществом. И то, как много людей сделали ее популяризацию смыслом своего существования, в очередной доказывало, что человечество в своем нынешнем виде было непоправимо испорчено.

Конечности хирургеона сверкнули, рассекая и очищая тело на смотровом столе, где лежал космический десантник, один из последователей Фалопсида. Гончие свалили его на артиллерийской палубе, но передали собранный урожай своему благодетелю. И сейчас, когда ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока они не достигнут границ Мальстрима, Фабий наконец обратил внимание на доставленные ему трупы.

Мертвый воин был раздет догола, ставшие теперь ненужными ему доспехи валялись в дальнем углу. Пусть силовая броня больше и не функционировала в традиционном плане, скорее напоминая пустой панцирь какого-то ракообразного, тем не менее что-нибудь с ней придумать еще было возможно. Как минимум она сгодится для его экспериментов с призрачной костью.

Сам же астартес казался куда менее полезным. Мутации были слишком обширными, дойдя до клеточного уровня. И все же его останкам можно было найти применение. Лезвия хирургеона и плазменный резак обрабатывали губчатую кожу, срезая слои жира и неестественно разросшихся мышц. Черный панцирь, как и большинство прочих имплантатов, полностью поглотила мутировавшая плоть. Повезло, что сохранились прогеноиды: они находились в шероховатом яйце из изменившего свое назначение панциря, будто спрятанное сокровище.

Ловко извлекши орган и осторожно счистив с него образовавшуюся скорлупу, Фабий бросил его в заранее подготовленный чан с питательным раствором. Да, какие-то мутации, несомненно, произойдут, но ему все равно удастся повторно использовать железы. Если что, он пустит их на основу для низкосортного геносемени, которое выращивал для новых людей.

Едва он закончил и отступил от стола, как позади раздался звук открывающегося входного люка. Фабий нахмурился, раздраженный появлением без приглашения.

— Отнесите то, что осталось, в чаны с мясом. Извлеките кости и панцирь и держите их отдельно. Я еще смогу пустить их в ход.

Повинуясь, несколько пробирочников поспешили скрыться. Небольшие, но крепкие твари стащили распотрошенную тушу со стола и быстро завернули во впитывающий влагу покров. Фабий тихо наблюдал, как они обращаются с телом, довольный их проворностью.

— Я смотрю, у тебя совсем не осталось благородства? — бросил вошедший Алкеникс.

Фабий не удосужился повернуться к нему, а только стянул окровавленные перчатки и кинул в таз рядом со столом. Антибактериальный раствор тут же зашипел, поедая вредные выделения, скопившиеся на элементе его доспехов.

— Это зависит от того, что ты понимаешь под этим словом, Флавий.

Алкеникс крякнул и несколько мгновений просто бродил по лаборатории, рассматривая чудеса и ужасы, выставленные напоказ в этом тесном помещении.

— Как всегда, увиливаешь, — затем подытожил он. — Другого я от тебя и не ожидал.

— Ты явился доставать меня, или тебе есть о чем поговорить? Если первое, то попрошу тебя уйти. — Фабий бросил многозначительный взгляд на входной люк. — Знай я, что тебе нечего толком сказать, я бы запретил тебя впускать сюда.

Прятавшиеся поблизости Гончие с радостью напали бы на префекта по команде Фабия, и Алкениксу это было известно.

Флавий посмотрел на люк, а затем на апотекария.

— Твои… как бы это выразиться… существа… напали на одного из моих воинов. Он отогнал их, но его ранили.

— Нда. На борту я не единственный апотекарий. Не обязательно было приходить ко мне. — Фабий наклонился, чтобы рассмотреть извлеченные прогеноиды.

Алкеникс все ждал, когда тот продолжит свою речь, но этого так и не произошло. Тогда он заговорил снова:

— Так что ты собираешься делать с этим?

— С чем с «этим»?

— Мне нужны скальпы. Виновных следует наказать.

— За что? За то, что они следуют своим инстинктам? Я приказал им не трогать твоих людей, если те не сунутся к ним. Твоему подчиненному не следовало шастать где попало в одиночку, если он не хотел нарваться на неприятности. Разумеется, присутствие чужака на их территории рассердило их. — Фабий оторвался от своего занятия и посмотрел в глаза Флавию. — Мне больше интересно, что он там забыл? И кто его туда направил?

Префект ничего не ответил, и Фабий только фыркнул.

— Сам-то он кого-нибудь из них ранил?

Алкеникс стиснул навершие меча.

— Если даже и так, то я не в курсе.

Фабий кивнул и пожал плечами.

— Ну что ж, тогда я не стану требовать с тебя компенсации.

— Ты вообще слышишь меня? Я сказал, что эти твари посмели пролить кровь представителя Третьего. Твоего брата, между прочим. Их надо усыпить, как бешеных животных, коими они и являются.

— Ну так попробуй, в чем проблема. — Фабий раздраженно показал на выход. — Пойди да прибей их, если получится. А я потом принесу свои извинения Эйдолону, когда тебя подвесят вниз головой и вырвут сердца. — Он не моргая уставился на Алкеникса. — Я создал их, чтобы они убивали таких, как мы, Флавий, точно так же, как нас создали убивать врагов нашего прежнего повелителя.

— Значит, братья для тебя — враги?

— Скажешь тоже! — Фабий расхохотался, погладив рукой один из стоящих на полке биогенных сосудов. В каждом плавало геносемя, извлеченное из воина XII миллениала. — Мы были выведены для особой цели, но не смогли ее достичь. Мои творения не подведут меня так, как мы подвели своего отца.

— Так ты возомнил себя императором? Богом-королем, окруженным раболепным гаремом генетически измененных женщин? — Алкеникс усмехнулся. — Я же вижу, что ты души не чаешь в своей Гончей. Зачем еще тебе производить на свет таких бесполезных тварей? Брат, неужели ты наконец-то поддался пороку? — Он склонился ближе. — Неужели Слаанеш разжег твои чувства и расшевелил твой…

— Довольно! — Фабий посмотрел на свое отражение в зеркале. — Ты действительно хочешь узнать, почему я усовершенствовал представителей обоих полов, Флавий, или тебе достаточно пошлых фантазий?

— Расскажи мне, — помедлив, попросил чемпион.

— Если говорить попросту, то я не буду с ними вечно, — горько усмехнулся Байл. — Я ведь как ходячая болячка. Поэтому мои отпрыски должны выживать без моего участия. Некоторые даже освоили мою методологию, но, как и все дети, они придают здравому смыслу своего родителя почти религиозное значение.

— А какой человек не хочет стать богом?

— Боги для слабаков, Флавий. Что они могут дать людям, что человек не в состоянии создать себе сам без лишних проблем? Нет, пусть они почитают меня, если хотят, но я не бог. Я не так высокомерен. Достаточно того, что я их прародитель.

— Не так высокомер..? — Алкеникс задохнулся от возмущения. — Паук, да ты воплощение высокомерия! Ты всегда был таким — напыщенным и самодовольным, ведь Фулгрим давал тебе власть гораздо большую, чем позволяла твоя должность в легионе.

— То же самое можно сказать о многих из нас. — Фабий пожал плечами. — Почему это теперь важно?

— Потому, что ты создаешь своих чудовищ из нашего геносемени. Важно потому, что в гордыне своей ты извращаешь наше совершенство ради своих целей…

— Ты меня не слушаешь, — перебил его апотекарий. — Мой труд не даст мне ничего, кроме удовлетворения от наконец-то исполненной задачи. Нас создали для того, чтобы мы сделали Галактику безопасной для человечества. На это я и настроен. Я помогаю людям стать сильнее, чтобы они могли выжить среди высвобожденных нами ужасов. Мое новое человечество распространится по Галактике, покорит ее так, как не смогли их предшественники. Их будет направлять моя философия, возможно, моя мудрость, но не я сам. Как и любое оружие, однажды я сломаюсь. И тогда моим останкам найдется лучшее применение. Из разбитого меча сделают плуг.

— Да ты поехавший… — пораженно уставился на него Алкеникс.

— Возможно, я и впрямь спесивый безумный глупец, — улыбнулся Фабий, — но разве тогда я чем-то отличаюсь от братьев?

Алкеникс покачал головой.

— Мы совсем не похожи, Паук. Ты не понимаешь, что значит быть воином. Для тебя это бремя. Труд. Для меня же — призвание, — при этих словах он хлопнул по своему зачехленному клинку. — Ты прав, мы — оружие. И меня это вполне устраивает. Я хочу быть самым совершенным оружием в арсенале Фениксийца.

— Ага, теперь ясно. Сначала я не понимал, ведь мне казалось, что твое текущее задание должно быть ниже твоего достоинства. Но сейчас все встало на свои места. Ты жаждешь славы, которая, по твоему мнению, будет сопутствовать замыслу Эйдолона. До чего ты мне нравишься, Флавий. Ты всегда так рвался к подобным эфемерным наградам.

— Это называется устремления, Паук.

— Да ну? У меня-то эти устремления всяко повыше будут, чем получить место у ног Эйдолона. Зачем быть оружием, когда можно стать тем, кто его делает? — Фабий фыркнул. — Если ты закончил, меня ждут дела. Необходимо подготовиться к имплантации и сохранению нашей драгоценной добычи, когда мы найдем ее.

— Ну, по крайней мере, хоть на это ты годишься. — Алкеникс ткнул в него пальцем. — Держи своих зверей в узде, Фабий, или я прикажу вычистить от них корабль.

Фабий посмотрел на выставленный палец префекта, а затем ему в лицо:

— Можешь рискнуть.

Алкеникс нахмурился и отвернулся. Фабий подождал, пока люк закроется за ним, и скороговоркой дал распоряжение:

— Инициировать процедуру блокировки «гамма-стойкость». Шифровать все исходящие вокс-сигналы.

Люмены, врезанные в раму люка, сменили свечение с зеленого на красное, когда внутренние запирающие механизмы скользнули на место.

Алкеникс действовал быстрее, чем он ожидал. Он нарушал хрупкое равновесие на «Везалии», его воины создавали проблемы. Поединки чести стали обычным явлением, как и охота на мутантов, несмотря на требования Байла прекратить эту практику. Целые секции корабля подходили под определение вражеской территории. Все было так, как он и предполагал.

Первый лорд-командующий хотел заковать его в цепи. Хотел приручить алхимика для своего варварского маленького двора, как когда-то Касперос Тельмар. Какая-то часть Фабия задавалась вопросом, не была ли эта экспедиция в действительности хитроумной ловушкой, предназначенной для того, чтобы подчинить его воле Эйдолона. Но потом он отмел такое предположение. Эйдолон никогда не отличался особой изобретательностью, а Алкеникс уж тем более. Генодесятина все-таки существовала. Вопрос был лишь в том, кому она достанется.

— Терпение, — пробормотал он. — Терпение.

Он откашлялся и громко свистнул. В поле зрения тут же появились несколько пробирочников, вопросительно кряхтя. Фабий обвел их взглядом:

— Следуйте за Алкениксом. Я хочу знать, с кем он разговаривает и куда ходит. Вас не должны видеть, если вы дорожите своей жизнью. А теперь идите.

Пробиркорожденные поспешили выполнять указание. Они будут перемещаться тайными тропами и избегать глаз не только космодесантников, но и мутантов. Фабий устало вздохнул. Алкеникс строил против него козни, это было очевидно. Вопрос заключался в другом: какого рода были эти козни? Попытается ли он захватить корабль напрямую? Или просто будет довольствоваться тем, что отобрал у него сферу влияния?

Он сомневался, что Алкеникс действует по собственной инициативе. Это попахивало одной из затей Эйдолона. Несмотря на все его разговоры о партнерстве, первый лорд-командующий далеко не был дураком. Он не ожидал лояльности от своего брата из старого легиона и, несомненно, с самого начала планировал обмануть его. Что ж, врасплох они бы его все равно не застали.

Он видел и записывал все, что происходило на борту судна, и из разрозненных фрагментов вскоре составит картину будущего предательства. И тогда он будет действовать по обстоятельствам.

Удостоверившись, что лабораториум опечатан и защищен от любых нежелательных проникновений, Фабий отложил свои дела и направился в заднюю часть помещения, где находился потайной люк. Он переделал апотекариум самостоятельно, установив усиленные внутренние перегородки, чтобы получился ряд небольших камер. При необходимости каждую из них можно было изолировать от других, поскольку там он наблюдал результаты экспериментов в области более тонких форм аугментации.

На данный момент самую большую из них, за неимением лучшего термина, он называл детской. Или, по крайней мере, таковой она являлась до недавних пор, пока ее обитатель был лепечущим младенцем. Теперь же там обитал мальчик двенадцати лет, как рассудил Фабий, наблюдая за ним через смотровое окно.

Клон Фулгрима взрослел экспоненциально, годы проходили за считаные часы. Но параллельно физическому развитию протекало и умственное. Никаких признаков отклонений пока не было, что несколько тревожило Фабия, хотя он и не мог объяснить почему. Он смирился с тлетворным влиянием Ока, которое затрагивало буквально все. По всем правилам клон должен был подвергнуться порче еще в своей искусственной утробе, когда надолго остался без какой-либо защиты. И все же вот он — прямо у него перед глазами. Идеальный.

Фабий не верил ни в судьбу, ни в знаки. Его маяком в море жизни, его Фаросом, была логика. Но это… это не имело разумного объяснения. Словно кто-то сделал ему подарок. А он не доверял подаркам. Он смотрел, как Фулгрим бродит по палате, и подумывал о том, чтобы избавиться от него. В долгосрочной перспективе так будет безопаснее. Его новые люди не нуждались в подобном существе.

Да и к тому же он не сможет долго прятать юного полубога, если его взросление продолжится такими же темпами. Существовала небольшая надежда, что энтропия вскоре возьмет свое, но Фабий сомневался в этом. Он встроил в клонов механизм быстрого созревания, но как только Фулгрим достигнет предела развития, его старение замедлится до нормального уровня.

Да, проблема была непростой, и решать ее совсем не хотелось. Фабий ввел код и открыл люк. Крышка отодвинулась с шипением выходящего стерильного воздуха, и он ступил внутрь.

— Приветствую, учитель.

Мальчик пристально смотрел на него, и Фабий помедлил, прежде чем ответить. Когда к нему обратился тот, кто напоминал его потерянного генетического отца, внутри что-то всколыхнулось. Волнительное чувство.

— Здравствуй, Фулгрим. Что ты узнал за сегодня?

— Что мир значительно больше, чем я воображал его себе, — отбросив в сторону инфопланшет — или то, что выглядело как таковой, сказал Фулгрим. — Огромнее. Шумнее. Интереснее.

Фабий усмехнулся.

— Именно так порой и бывает. — Он вопросительно приподнял бровь, увидев целую стопку информационных планшетов вокруг клона. Те немногие печатные издания, которыми владел Фабий, были вытащены с полок и так же беспорядочно уложены в чуть меньшее кольцо. — Сколько книг ты прочитал?

— Большую часть. А некоторые из них я как будто уже читал раньше. Во сне. — Фулгрим поднял взгляд. — Почему мне так кажется?

Фабий колебался.

— Не знаю, — наконец выдавил он.

Ложь была кислой на вкус. Это существо одновременно было и не было Фулгримом, поэтому лгать ему было для Фабия пыткой. Он часто врал настоящему примарху, но к тому времени это был уже не его примарх, а что-то иное. Нечто, поощрявшее обман и взывавшее только к худшему в своих сыновьях. Тут Фабию пришла в голову мысль, что этот андрогинный ребенок перед ним больше заслуживает называться Фулгримом, чем то порождение бездны, которое в настоящий момент прикрывалось этим именем. Или заслужит, когда достигнет совершеннолетия.

Юноша не станет тем, кого они запомнили, но, возможно, из него получится Фулгрим — такой, каким он должен был стать изначально. Фениксиец, свободный. Истинный просветитель, способный повести новое человечество к уготованной ему великой судьбе.

В голове Фабия всплыла одна история, которую, должно быть, он слышал в детстве, — сказка туманной Альбии. Чародей вырастил короля, и наступил золотой век. Никакого счастливого конца там не было, ибо в подобных историях это вообще редкость. Но сейчас это была совсем не сказка, а он — никакой не волшебник, руководствующийся знамениями и седой мудростью. А существо, сидевшее перед ним, не было человеком, хотя и могло занять королевский престол. Или императорский.

— Вы улыбаетесь, — подметил Фулгрим, и Фабий моргнул, пораженный своей задумчивостью. Ребенок расплылся в улыбке, и у Байла защемило сердца в их клетках из костей и злобы. — Улыбаться — хорошо, учитель. Лучше улыбаться.

Клон потянулся за очередным планшетом.

— Да, — кивнул Фабий. — Встань.

Мальчик послушно поднялся на ноги, и Фабий принялся бережно осматривать его. Хирургеон защелкал и зашипел, беря образцы крови и кожи, но Фулгрим даже не шелохнулся. Диагностические сканеры, встроенные в броню Фабия, меж тем регистрировали и анализировали биометрические данные клона.

— Вытяни руку.

Пальцами прощупывая руку Фулгрима на предмет любых изъянов в его мускулатуре, Фабий неожиданно для себя обнаружил, что мысленно возвращается к падению Гармонии и неистовству Абаддона. К моменту ясности, за который он так и не поблагодарил магистра войны. Воскрешать Хоруса было дурацкой затеей. Подумать только, Луперкаль перерождается, и легионы объединяются. То была мечта совсем другого человека — отчаянно ищущего какую-то цель в бессмысленной Вселенной. Те дни сейчас казались дурным сном. Калейдоскопом из разбитых воспоминаний. Он ошибался. Теперь он видел это совершенно отчетливо.

— Повернись.

Фулгрим плавно развернулся, и Фабий прощупал мышцы плеч и спины и провел еще несколько сканирований. Его думы по-прежнему занимало прошлое. Возрождение Хоруса сейчас принесло бы только новые проблемы. Новые распри. Но можно ли то же самое сказать о Фулгриме? Подлинный примарх ныне был потерян для них, обернувшись капризным извергом, полностью отдавшимся сладострастию и излишествам. Но этот Фулгрим еще не предан пороку. И, быть может, никогда не пропадет, если Фабий будет осторожен.

Апотекарий отошел назад.

— Хорошо. Можешь вернуться к учебе.

Ребенок застенчиво улыбнулся и кивнул. Фабий отвернулся, изучая его биоритмы на экране ауспика, встроенного в наручи. Он постучал по кнопкам управления, сравнивая показания с характеристиками оригинального Фулгрима.

— С учетом незрелости, уровень отклонений допустимый, — пробормотал он, доверяя вокс-системам брони записать его заметки. — Наличествуют признаки кожного утолщения над некоторыми узлами сенсорных нервов.

Он покачал головой, отчасти раздраженный качеством своей работы. Это было все равно как если бы он принял пациента за умершего, а потом вдруг обнаружил признаки жизни. Слабые, но тем не менее. Теперь вопрос состоял в том, что с этим делать. Что-то загремело, и апотекарий поднял глаза, прервав размышления. Воспитанник шагал к нему, держа широкий звериный череп, усеянный костными шпорами.

— Я нашел его в одной из комнат. Это череп баргеза. — Фулгрим говорил так, будто вытягивал слова из какого-то огромного резервуара памяти. — Откуда мне известно это слово?

— Примархи — первые примархи — каким-то образом закодировали свои воспоминания в крови и костном мозге, как когитатор, выполняющий резервное копирование. Данный процесс мне пока что до конца не понятен, и у меня так и не получилось повторить его сколько-нибудь успешно. Вот почему стало возможным воспроизвести их — и тебя в том числе — целиком, включая воспоминания. — Фабий выдержал паузу. — Ты знаешь это слово, потому что мы — ты и я — воевали с баргезами тысячелетия назад.

— Значит, это трофей?

— Это сырье, — объяснил Байл. — Щепотка разбавленного костного вещества баргезов вызывает агрессию. Люди, конечно, не испытывают в ней недостатка, но пламя ярости быстро угасает, тогда как гиперактивность баргезов вкупе с человеческим терпением порождает по-настоящему смертельно опасного хищника.

— Так вот каковы люди? — спросил Фулгрим.

— Такими они должны быть, чтобы пережить грядущее, — сказал Фабий. — Все сущее находится в перманентном состоянии войны с самим собой. Время и пространство раскалываются от малейшего давления тех огромных непознаваемых разумов, которых люди столь небрежно называют богами. Как будто, придумывая чему-то название, они могут контролировать это. — Он посмотрел на клона. — Но контроль суть иллюзия. Ты можешь придать форму сосуду, но не его содержимому.

Фулгрим кивнул и опустил голову.

— Значит, я… сосуд?

— Да. Сосуд надежды и перемен. — Фабий нахмурился. — Или, по крайней мере, был таковым. Кто ты сейчас, решать только тебе.

— А вы мне поможете?

Отец Мутантов хмыкнул.

— Полагаю, я должен это сделать. Ведь я создал тебя и несу за тебя некоторую ответственность.

Фулгрим потянулся и взял апотекария за руку. На бледном, без кровинки, лице мальчика промелькнула улыбка.

— Ты всегда мне нравился, Фабий. Я это помню.

Тот отдернул руку, потрясенный этой репликой. Фулгрим использовал его и бросил так же, как всех прочих своих фаворитов. Фениксиец относился к своим сыновьям не лучше, чем человек к муравью.

— Мои поздравления. Ты вспомнил, как лгать.

— Я не лгал, — с печалью ответил маленький примарх.

Фабий отмахнулся.

— Неважно. Все люди врут, даже когда они совсем не люди. Обман — это еще один инстинкт, необходимый для выживания. — Он уткнулся в экран ауспика, но не мог сосредоточиться. Мешало то, что Фулгрим смотрит на него. — Ты помнишь, как драться?

Примарх еще больше насупился, сжав кулачки.

— Я… думаю, да. Наверное.

— В дальней части лабораториума находится тренировочная клетка. — Апотекарий указал на второй люк напротив первого. — Я установил ее для проверки прогресса способностей моих слуг. Там есть несколько боевых дронов. Не стесняйся пользоваться ею, пока я занят.

Он взглянул на клона, и ему пришла в голову новая мысль:

— Ты ведь помнишь, как пользоваться тренировочной клеткой?

Фулгрим завертел головой, и Фабий вздохнул.

— Замечательно. Пойдем, я научу тебя.

«Клинок Фениксийца», присевший на летную палубу, будто ястреб в гнездо, представлял собой узкий боевой космолет, чьи острые углы придавали ему отдаленное сходство с хищной птицей. Члены экипажа были замурованы в колыбели управления, где их высохшие человеческие оболочки покоились в таком переплетении кабелей и жгутов, что видны были только изможденные лица. Пилоты тихо ворчали друг на друга на порченом двоичном коде или же мысленно направляли усилия мечущихся туда-сюда паукообразных сервиторов, которые ползали по аметистового цвета фюзеляжу, отмывая его и готовя судно к следующему вылету.

Внутри десантного отсека Флавий Алкеникс стоял перед схематической голопроекцией «Везалия» и терпеливо ждал прибытия своего сообщника, который в подобных делах бывал у него всегда, ибо префект предпочитал тайный клинок явному. При этой мысли он слегка улыбнулся.

Эйдолон дал предельно четкие инструкции: захватить корабль и вернуться на Гармонию с генодесятиной, предварительно разобравшись с Фабием. Однако в том, что касалось сроков выполнения, Флавию было предоставлено поле для маневра. И главный препятствующий успешному завершению задания — Паук — оказался ловчее, чем предполагал Эйдолон. Убьешь одного Фабия, и за полсистемы отсюда вылупится еще один. Не зря его прозвали Повелителем Клонов. Его убивали почти так же часто, как проклятого Люция, и всякий раз он возвращался с того света еще более злобным ублюдком, чем прежде.

Эйдолону, может, и не было до этого дела, но Алкеникс относился к проблеме иначе. Он считал, что Третий больше не может позволить себе оставлять бывшего старшего апотекария в живых. С ним надлежало разобраться, причем раз и навсегда. А это означало войну сразу на нескольких фронтах. И «Везалий» был всего лишь одним из них.

Проведенный Алкениксом беглый осмотр выявил некоторые несоответствия. Фрегат оказался крупнее, чем должен был, а численность экипажа превышала тридцать тысяч. Впрочем, это не было неожиданностью — в глубинах Ока суда часто менялись так же кардинально, как и те, кто находился у них на борту.

Кроме того, в какой-то момент в прошлом веке звездолет, будто ракушками, оброс вдоль бортов множеством ангаров. Большинство из них находились под его номинальным контролем и были заставлены боевыми космолетами вроде «Клинка Фениксийца» — большинство, но не все. Палубы, жизненно необходимые для функционирования корабля, работали с максимальной эффективностью, тогда как остальные, включая многие ангары, были заброшены и пришли в негодность. Однажды их нужно будет очистить.

Если считать его воинов, на борту судна сейчас было примерно двести пятьдесят космических десантников. Из ста пятидесяти, не находящихся под его непосредственным командованием, около семидесяти пяти можно было признать потенциальной угрозой. Все прочие пойдут в ту сторону, куда подует ветер. Условия, конечно, стесняли его, но в данный момент были вполне приемлемыми.

Он сделал глоток из хрупкого кубка и расслабился, наслаждаясь теплом, разливавшимся по телу. Архаосское марочное вино хорошего качества. Для путешествия он специально запасся им и сейчас пришел посмаковать его тонкий вкус. Те, кто разбирался в таких вещах, говорили, что это приносит ясность и глубину мыслей. В то время как многие в Третьем решили усилить психические процессы с помощью различных стимуляторов, Алкеникс предпочитал более традиционные методы.

За столетия Долгой войны его вкусовые рецепторы стали более чувствительными, а следовательно, поменялись и его пристрастия, поскольку он обнаружил, что за пределами поля битвы ярких ощущений куда больше. Чувства, когда-то отточенные до убийственной остроты, смягчились, что позволило испытывать более насыщенные впечатления. Благодаря вызреванию его омофагии теперь он мог впитывать не только основные факты. Употребление плоти позволяло вбирать в себя все, что когда-либо составляло или могло бы составлять личность владельца: все его эмоции, мечты и желания.

В минуты тишины он различал, как изодранные призраки многих изысканных блюд, которые он пробовал, скулят в пустотах его разума. Это длилось недолго, но Алкеникс упивался каждым мгновением их страданий, растягивая удовольствие как можно дольше. Он с нетерпением ждал, когда ему представится возможность сделать то же самое с Фабием. Он съел бы Паука кусочек за кусочком, блаженствуя в плену его разбитых надежд, как сейчас наслаждался бокалом вина.

Пока префект изучал чертежи корабля, в голове у него складывался общий замысел. Он перебирал всевозможные варианты. Стратегии и контрманевры перетекали один в другой подобно ртути. Он всегда учился быстрее остальных. И то обстоятельство, что Алкеникс не занимал более высокого ранга, было скорее случайностью, нежели свидетельством нехватки у него способностей.

Он присоединился к гвардии Феникса вскоре после выбраковки легиона на Истваане III, а затем был повышен до префекта самим Фулгримом. Его задача состояла в том, чтобы поддерживать связь между рассеянными миллениалами, когда война началась всерьез. В те дни Третий был повсюду. Дети Императора стали мечом Хоруса, обезглавливающим врагов на каждом шагу. Причем в некоторых случаях буквально. Там, где сражались они, могла быть только победа.

А потом вернулся Эйдолон, и все пошло наперекосяк. Алкеникс опустошил бокал и отставил в сторону. Он не держал зла на первого лорда-командующего. В конце концов, вина лежала не только на нем, и уж точно не в большей степени, чем на Фулгриме. Все они сбились с пути, захваченные масштабом грядущих потрясений. Вертикаль командования неизбежно рухнула, о чем, вероятно, с самого начала подозревал Хорус. Алкеникс рано понял, что магистр войны использовал их, выжимая все соки, дабы сберечь своих драгоценных сыновей.

Знакомая история. III легион уже однажды извели почти полностью — еще на заре Великого крестового похода. Их численность постоянно убывала, но легион продолжали снова и снова кидать в мясорубку войны, пока братьев не осталось совсем мало. Из того кризиса они воспряли еще более сильными. То же повторилось на Терре и произойдет опять, когда им в руки попадет пропавшая десятина.

— Мы будем великолепны, — прошептал он.

— Алкеникс?

Мерикс стоял у подножия десантной рампы, словно ожидая разрешения взойти на борт.

— Мерикс, давай сюда. Взгляни-ка на это, — помахал ему префект, и десантник присоединился к нему в пассажирском отсеке.

— Почему мы встречаемся здесь?

— Это единственное место, где я могу быть уверен, что нас не услышат. У Фабия много разнообразных качеств, но склонности к излишнему доверию среди них нет. У него везде есть уши на корабле. — Проведя разные манипуляции на панели управления проектором, Алкеникс свернул план судна и вызвал на дисплей прозрачную карту. — Последние несколько лет в мои обязанности входит наносить на карту как можно больше областей Ока, что, однако, не особо удается, учитывая нестабильность этого места.

— Все перемещается, — сказал Мерикс.

Алкеникс кивнул.

— Или исчезает. Или меняет форму. Однажды я видел, как мир скинул оболочку, будто кожуру, перед тем как провалиться в пограничное пространство. Но есть на небосводе и неподвижные объекты. Планеты и звезды, по какой-то причине застывшие в пространстве. Большинство из них принадлежат одному из дворов проклятия или аристократии заблудших.

Нерожденные обладали собственным общественным порядком, пусть и абсолютно чуждым. Так, вокруг тех сущностей и лиц, чья власть в Оке стремительно росла, вращались влиятельные фигуры.

— Но не все, — догадался Мерикс, всматриваясь в карту. — Эйдолон пытается прибрать их к рукам.

Это был не вопрос. Алкеникс улыбнулся. Мерикс наблюдательнее, чем притворяется.

— Но не все, — подтвердил Флавий. — Некоторые отлично подойдут как плацдармы для последующих кампаний или в качестве рабских миров. Основная масса когда-то принадлежала нам, пока Абаддон столь жестоко не сбросил нас с вершины. В большинстве случаев мы просто возвращаем нашу законную собственность. — Он обратился к панели управления и заставил карту расширяться и вращаться. — В остальных — ищем места, представляющие для нас интерес. Скажи мне, в скольких мирах наш друг прячет свои копии?

— Кое-какие мне известны, но его приспешники постоянно перемещают его лаборатории, чтобы избежать обнаружения. Многие из них даже не в Оке. — Мерикс постучал по точке на карте солнечной системы, отображающей старый мир Урум. — Там самый крупный комплекс, это центр его сети. Его великий апотекариум. Нужная вам информация точно находится там, если ее нет в банках данных «Везалия».

— Тогда это будет наша первая остановка, как только утрясем насущный вопрос. — Алкеникс снова раскрыл план «Везалия». — Сколько у него клонов самого себя на борту этого корабля?

— Горстка, насколько знаю. И все спрятаны. У него здесь не меньше трех лабораторий. Главная находится в апотекарионе, и еще одна — где-то на батарейной палубе. Третья, подозреваю, в отсеке гидропоники. — Мерикс изучал мелькающие чертежи. — Арриан должен знать точнее.

— Пожиратель Миров? — Алкеникс нахмурил брови. — Его возможно подкупить?

Предатель издал хриплый смешок.

— Маловероятно.

— Тогда зачем упоминать его? А что насчет другого — Скалагрима?

— Хтониец? Вполне вероятно. Он недолюбливает Повелителя Клонов. — Мерикс шагнул вперед, скрестив руки на груди. — Но вряд ли он знает, где что находится. Нет, Арриан единственный член консорциума, кому это известно наверняка.

Алкеникс кивнул.

— Тогда сделаем по-плохому. Мы убьем его и заберем знания себе, раз уж не в силах склонить на нашу сторону. — Он похлопал по мечу на бедре. — Эту честь я окажу ему лично. Прошло слишком много времени с тех пор, как я проливал кровь одного из сыновей Антрона.

— Уверен?

Алкеникс посмотрел на него.

— Уверенность — броня решимости. Так нужно сделать, чтобы Третий воспрял. И начало будет положено моей рукой. Эйдолон устроил мне это испытание, чтобы судить, достоин ли я. Меня назначат лордом-командующим, и я высоко поднимусь в глазах Фениксийца, не сомневайся. — Он сделал жест в его сторону. — Не сомневайся во мне.

Мерикс склонил голову.

— Не сомневаюсь.

Алкеникс на мгновение задержал на нем взгляд.

— Почему ты согласился помочь мне? — спросил он. — Просвещенный эгоизм?

— Нет. Предательство слабо подходит под такое описание. — Мерикс пристально посмотрел на него. — Эйдолон действительно восстанавливает легион?

— Да.

— Вот почему я согласился. Мне… нужно это. — Десантник согнул и разогнул протез руки. — Нужно, чтобы железный стержень легиона поддерживал мою душу. Цепь командования, которая привязывала бы меня. — Он устало вздохнул. — Мне кажется, во мне что-то есть. Семя какого-то темного цветка, пытающегося взойти. Я бы хотел похоронить его навсегда.

Алкеникс изучал своего собеседника-астартес в мерцающем свете гололита. Глядя на него сейчас, он различил слабые признаки преобразования плоти. То же случилось со всеми, в той или иной степени. Иногда метаморфозы были незначительными. В других случаях легионеры полностью теряли в них себя. В варпе менялись не только кожа и кости: разум и душа плавились подобно воску, приобретая новую, искаженную форму.

Мерикс напоминал ходячую болячку. От него воняло незаживающими ранами и болезнями. Его тело можно было сравнить с цитаделью, чьи ворота и окна распахнуты настежь. Неудивительно, что внутри него что-то поселилось. Когда потустороннее проникало в человека, изгнать его было практически невозможно. С субординацией или без, Мерикс был обречен. Или благословлен — в зависимости от точки зрения.

— Мы похороним его вместе, брат, — заверил Алкеникс. — Ты будешь моим заместителем, как когда-то у Геллеспона. Моей верной левой рукой, поскольку правая — Палоc Гир. Вместе мы переделаем Двенадцатый миллениал, как нам вздумается, и он станет сильнее.

— А что насчет Фабия Байла?

— Больше он не будет никого волновать. У Эйдолона есть собственные плотерезы и геноманты. Да, они, конечно, не ровня Пауку, но однозначно куда покладистее. А это имеет первостепенное значение в грядущую эпоху. Время богов и монстров кануло в небытие. Наступает век господ и слуг. Все, кто не может стать первыми, должны быть вторыми.

Мерикс неспешно кивнул, и его жесткие черты чуть расслабились, что, очевидно, следовало принимать за облегчение. Алкеникс хлопнул его по плечу, убедившись в правильности своего выбора. Мерикс по натуре был ведомым. Бремя командования легко сломило его самообладание. Как и многие в легионе, он нуждался в сильном лидере, который твердой рукой снова направлял бы братьев на поле брани и вне его.

Тем не менее, несмотря на его нерешительность, Мерикса уважали. В конце концов, требовалось определенное мужество, чтобы оставаться верным старым обычаям, когда каждый день приносил новые ощущения. Но это уважение было сродни обоюдоострому клинку. Оно могло навлечь неприятности, если не применять его по назначению.

Алкеникс вернулся к проекции.

— Насколько я знаю Паука, он будет настаивать на том, чтобы оставить как можно больше своих людей на борту. Он хочет защититься от моего влияния. Кого он поставит главным?

— Арриана, — сходу ответил Мерикс. — Может, Хорага. Но Арриан — единственный, кроме Несущего Слово, кто, по мнению Фабия, не обратится против него. С собой он возьмет Скалагрима. И, наверное, Савону. Диомата тоже, если посчитает, что возникнут проблемы.

— Хорошо. Так даже проще. — Алкеникс развернул проекцию и приблизил некоторые отсеки для более тщательного исследования. — Сколько членов роты лояльно относятся к нему?

— Ни одного.

Алкеникс наморщил лоб.

— Ладно, перефразирую вопрос. Сколько из них будут сопротивляться, если мы попытаемся избавиться от него? — Он уже знал ответ, но хотел понять, достаточно ли Мерикс честен, чтобы доверять ему.

— Немало. Не меньше трети. Они зависимы от стимуляторов, которые он дает. Без них они просто зачахнут. — Мерикс лениво размял протез. — Я видел, как это происходило с теми, кто чем-то прогневил его. Неподходящая участь для воина.

— Отсеем этих наркоманов от остальных. Им нельзя доверять.

— Проще простого. Большинство из них все равно следуют за Савоной.

Алкеникс крякнул. В дальнейшем самка обещала стать проблемой. Он постучал по одному из выделенных отсеков на схеме.

— Что это? Почему он изолирован от главного коридора?

— Это сад. Психокостная роща. — Мерикс слегка вздрогнул.

Алкеникс пригляделся. Ему сообщали о модификациях, которые Фабий внес в конструкцию корабля, — о странных костно-белых наростах, протянувшихся через трубопроводы и сплетающихся с электроцепями. Только Паук был до такой степени сумасшедшим, чтобы встроить в существующую систему ксенотехнологию. Кто знал, что она сделала с кораблем за это время.

— Что в этом саду?

— Ключ, — прямо сказал Мерикс.

— Что за ключ?

— Чудовищный. — Десантник покачал головой. — Я могу показать, если желаешь.

— Давай. И чем скорее, тем лучше. Я хочу знать, что он там прячет, и может ли это быть нам полезно.