Фабий стоял, вытянувшись по струнке, на мостике, наблюдая за течениями Эмпиреев, омывающими корпус «Везалия». Корабль напевал сам себе. Каждые перекрытие и переборка слабо сотрясались от этого звука. Время от времени бесшумные копья погибели вырывались из передних башенных установок, чтобы уничтожить обломки, которые попадались на пути фрегата. То были смятые остатки забытых миров и заблудившихся звездолетов, затерявшиеся в потоках варпа столетия назад, а то и на десятилетия впереди.

Трудно было сказать, сколько прошло с того дня, как они покинули Гармонию, то погружаясь, то выплывая из Паутины. Хронометр его брони показывал случайные числа, а также знаки, которые вовсе не были цифрами. Он уже давно привык терять время, но в данный момент его это угнетало. Тревога разъедала стену его спокойствия сродни медленно действующей кислоте. Он думал о младенце — нет, о ребенке, тихо сидящем в его лабораториуме. Пока что никаких признаков аномалии у него не наблюдалось, равно как и следов мутации, поразившей столь многих в прошлые разы.

Уже одно это заставляло его осторожничать. Клон дремал с тех пор, как Абаддон изгнал Фабия с Гармонии, а значит, плод на протяжении эпох вынашивался во тьме. Это казалось невероятным, если не невозможным. И тем не менее это было правдой. Идеальный Фулгрим, каким он, наверное, был тысячелетия назад. Или, возможно, каким он всегда должен был быть.

Эта мысль не давала ему покоя, выбивая у него почву из-под ног. Злой рок, фатум, судьба — все это служило оправданием для людей низшего порядка. В действительности значение имели только целеустремленность и намерения. Но эта находка разрушила все некогда железобетонные доводы и убеждения. Поэт в нем не мог не усмотреть здесь некий грандиозный замысел, что в высшей степени расстраивало Фабия-скептика, поскольку так все только запутывалось. А без ясности наступала неуверенность.

Он надеялся, что его нерешительность — просто остаточный эффект встречи с Квестором. Голова по-прежнему болела после ментального вторжения демона; и все же старший апотекарий подозревал, что его нынешнее состояние связано с этим лишь отчасти. Еще одну причину он видел в том, что не бросил Эйдолону вызов, а доверился ему с целью ослабить других и сохранить превосходство, за которое так цеплялся. Но Фабий был слеплен из более твердого материала, а его разум был подобен цитадели, захватить которую не так легко.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — пробормотал Фабий, наблюдая, как медленно проплывает мимо остов древнего военного корабля. Опознать судно не представлялось возможным из-за слоя льда и пепла. Внутри неожиданно вспыхнули огни; Фабий заметил, что оставшаяся турель неизвестного корабля осторожно ведет «Везалия». Впрочем, не было ничего необычного в том, что такие погибшие суда населяли потомки их экипажей. Или даже первоначальная команда, застрявшая там, как насекомое в янтаре, из-за неукротимых приливов Имматериума.

Неприятный запах вывел его из задумчивости. Палуба скрипнула под тяжестью, и в следующий миг Фабий воскликнул:

— Выносливость видов иногда приводит в замешательство даже меня.

— Вот почему боги так превозносят нас, полагаю, — сказал Хораг, ступая на палубу. — Нам ведь можно придать столь разнообразные формы, приложив к этому минимум усилий.

Байл взглянул на него.

— Неподалеку есть один печально известный археорынок — я, правда, забыл его название. Он находится на громадном космическом скитальце, который с незапамятных времен сливался воедино с другими ему подобными. Целые королевства простираются в его утробе, воюя и торгуя друг с другом, а также со случайными посетителями. Просто не укладывается в голове.

— Люди удивительно живучи.

Фабий улыбнулся.

— Да. Надеюсь.

— Такое впечатление, будто наше судно примкнуло к флотилии Эйдолона, — прогремел Хораг, вставая рядом с Фабием у обзорного окна. — Повсюду его воины.

После того как они оставили орбиту Гармонии, грузный апотекарий редко выбирался из своей берлоги возле отсека гидропоники. Так же, как Арриан и Скалагрим, он имел небольшую личную лабораторию, спрятанную на борту корабля, где проводил собственные исследования в одиночестве.

— Временный союз.

— Они смотрят на это таким образом?

— Как они на это смотрят, меня не волнует, — сухо ответил Фабий. — Они скоро уйдут, и мы сможем заняться более важными делами.

— Это какими?

Отец Мутантов заметно колебался. Среди консорциума он мало кому доверял по-настоящему. Определенно Арриану; Саккаре — хотя бы из-за внедренного в него предохранителя. И, возможно, Хорагу… Бывший Могильный Сторож был прилежным учеником, пусть и удручающе узкого профиля. Впрочем, в данном случае, вероятно, это был скорее плюс.

— Геносемя, — наконец выдал Фабий.

— По-моему, не особо тянет на важное занятие. Скорее на рутинное.

— Речь о чистом генном семени.

Хораг оживился.

— А вот это уже действительно любопытно. — Он подался вперед, и миазмы, просачивавшиеся через шланги и трубки его брони, запятнали обзорное окно черной плесенью. — А что взамен?

— Ничего. Нас послали его забрать.

— Ага, получается, мы мальчики на побегушках?

Фабий скривил рот в невеселой улыбке:

— Так думает Эйдолон, и я не вижу веских причин рассеивать его заблуждение. Не тогда, когда оно служит моим интересам.

— Думаете, он не учел такого сценария? Я помню, как мы с Эйдолоном охотились на сыновей Хана в годы нашей своенравной юности. Он был самым хитрым из всех.

— Потому-то Флавий и его бойцы занимают драгоценное место на моем корабле. — Фабий оперся на жезл пыток. Комок боли рос в нем с тех пор, как они покинули Гармонию. Боль была стойкой и знакомой; она стала его частью настолько, что ему почти недоставало ее, пока он кратковременно пребывал на грани между смертью и разложением. Хирургеон вопросительно зачирикал, но Фабий отверг его заботу. Он мог обходиться без помощи, по крайней мере, еще какое-то время. — Они здесь, чтобы я не сходил с пути, намеченного Эйдолоном.

Хораг хмыкнул:

— Тогда они заранее потерпели поражение, если допустить, что у них вообще были шансы.

— Действительно. Но мы сможем справиться с ними достаточно легко, когда придет время.

Фабий посмотрел на звезды, кружащиеся в море невыносимых цветов. Они напоминали булавки болезненного света, пронзающие лиловые облака газа. Далекие солнечные короны вращались, будто глаза прячущихся богов, выглядывающих сквозь дыры в покрове Вселенной. Неизвестные светила образовывали неузнаваемые, бессмысленные созвездия, которые было трудно воспринять даже с его сверхчеловеческим зрением.

— Красиво, по-своему.

— И я всегда думал так же. — Хораг посмотрел на него сверху вниз. — Так что вы планируете сделать с генным семенем?

Фабий взглянул на него.

— А ты как думаешь? Использую его по назначению, само собой.

— Для чего?

Фабий опешил.

— Пока не придумал. Но лучше пусть оно будет в моих руках, нежели Эйдолон растратит его на мелочные войны.

— Отличное дышло бы подношение, решись вы на него. Таким подарком можно заслужить благосклонность богов, кто бы ни принес его им. Меньшие люди рассчитывали бы на вознесение за такую добычу.

Фабий фыркнул:

— Я не тороплюсь умирать, Хораг. Ведь вознесение — не что иное, как смерть. Смерть самоидентичности, свободной воли…

Он подумал о том, что сказал Саккара, но тут же прогнал это воспоминание. В холодном свете дня оно казалось сущей ерундой.

— То, что не мертво, сопротивляется вечно, — буркнул Хораг, словно прочитав его мысли. — Или, по крайней мере, так сыновья Лоргара имеют обыкновение говорить по набожности своей.

— Бесконечные распри наверняка кого-то прельстят, но у меня есть высшая цель, — надменно произнес Фабий. — И она куда важнее, чем расположение любого воображаемого божества.

— Не сомневайтесь, Дедушка любит вас, Фабий, — лукаво сказал Хораг. — Таков его путь. Вы никогда не преклоните колени перед его алтарем, но вы такое же его дитя, как и воинственный Тиф. Болезнь, с которой вы вечно боретесь, это его дар.

— Дар? Да я гнию заживо!

— Да; и будь иначе, разве вы смогли бы достичь хотя бы половины того, что сделали? Или же погрузились бы в недра порока вместе со своими братьями? — Гвардеец Смерти присвистнул. — Не знаю. Но, быть может, я ошибаюсь. Как считаете, ваши последователи пролили достаточно крови, что насытить Кхорна? И как много переплетений в вашей невообразимой паутине интриг и раскрытых заговоров? Как сильна в вас надежда, Фабий?

Байл отвернулся. Похожие вещи ему говорил Саккара, и потому было неприятно слышать их вновь от Хорага.

— Безумие.

Пока он смотрел, звезды словно приняли очертания огромного заливающегося смехом лица. Лишь на мгновение — оно тут же исчезло, но и этого было достаточно, чтобы еще больше обеспокоить Байла.

— Истина, — пожал плечами Хораг. — Впрочем, как вы сами наверняка заметили, безумие и истина часто одно и то же. Мы питаем богов, Фабий, нравится нам это или нет. Даже если вы правы, и они — лишь приливы и отливы огромного психического океана, они все равно могущественны. Почему же вы отвергаете то, что они вам предлагают?

— Потому, что это не дары, а сделка, — как на свою беду узнал Хорус, а до него Фулгрим. В космических миазмах, которые ты, как ребенок, называешь «Дедушкой», нет доброжелательности. Это просто… дисгармония. Нота, выбивающаяся из музыки сфер. — Фабий оскалился, глядя на свое отражение на поверхности иллюминатора. Лицо, смотревшее на него, было здоровым, но вытянутым и худым. Тело вновь начинало пожирать себя изнутри. — Несовершенство.

Хораг помолчал, а затем засмеялся. Смех был хриплым и хлюпающим, словно лопались нарывы. А еще в нем слышалось искреннее веселье, как будто апотекарий услышал добротную шутку.

— Лишь вы могли увидеть в этом недостаток. — Он постучал изъеденными ржавчиной костяшками по стеклу. — Фабий, именно изъяны делают вещи интересными. Песня без ошибок — всего лишь шум.

— И лишь такой угрюмый гнойник, как ты, назвал бы ошибки искусством. Вселенная устроена подобно часам, Хораг, с огромными механизмами и шестернями, работающим в идеальной гармонии. Но если одна из частей износится и пойдет вразнос, это окажет влияние на все устройство. Боги, которым ты служишь, это соскочившая шестерня. Энтропия, которой простаки дали образ и имя.

— Лучше принять энтропию, чем противиться ей, Фабий. Один человек не может остановить наводнение.

— Нет, но он может перенаправить его. Построить дамбу. А если не получится, то хотя бы отойдет в сторону. Ты, Хораг, не сможешь этого сделать. Слишком поздно: ты уже утонул. Но моя голова все еще над водой.

— Возможно. Но надолго ли, друг мой? — спросил Хораг, на мгновение положив тяжелую руку на наплечник Фабия. Лишь на мгновение — хирургеон не любил, когда другие подходили слишком близко. Жужжащая костная дрель метнулась к лицу Гвардейца Смерти, но не ударила. Ее сверло могло бы пробурить даже доспехи терминатора. Медленно и осторожно Хораг отступил назад.

— У меня хватит времени, чтобы завершить мой труд, — ответил Фабий.

Мерикс сидел в темноте, наблюдая, как его воины состязаются в тренировочных клетках. На какое-то время он забросил любые занятия, и его мышцы ныли из-за нехватки физической нагрузки. И все же он никак не мог заставить себя собраться и вернуться к упражнениям. Поэтому просто сидел и сопротивлялся желанию посмотреть на бледные тени, которые плясали в поле периферийного зрения. Он игнорировал их шепот и легкие прикосновения, призванные привлечь его внимание.

Нерожденные населяли многие коридоры «Везалия». То были жалкие твари, не имеющие бога-покровителя, но сами жаждущие поклонения. Ему они представлялись паразитами, гнездящимися в брюхе большого зверя. Иногда они создавали себе тела из выброшенной плоти или забытых машин; тогда это становилось проблемой. В таких случаях их логова вычищали огнем и мечом, хотя бывало и так, что на них просто не обращали внимания, как на плохую погоду.

Воздух гудел от звонко ударяющихся клинков и тихих задыхающихся голосов. Здесь не было места ни для рабов, ни для потворства желаниям. Химические препараты, конечно, применялись, но строго регламентированные. Имела значение только сила. И мастерство.

Он молча наблюдал за воинами, и они знали об этом. Потому-то и шли на все более опасные трюки, стремясь произвести на него впечатление. Мерикс фыркнул. Зачем они это делали, он никак не мог взять в толк. Тем не менее он принимал их почтение, ибо отвергать такие подношения, когда они совершались, было рискованно. Что, к слову, Повелителю Клонов следовало понять уже давным-давно.

В толпе он заметил Беллефа, неуклюже бродящего среди клеток, очевидно, в ожидании своей очереди. Уличный поэт не подавал виду, будто заметил, что за ним наблюдают, но Мерикс прекрасно знал, что это не так. Беллеф редко где появлялся не по указке Савоны.

Она шпионила за ним. Мерикс скупо улыбнулся и согнул руку. Скоро эта змея сделает свой ход, ведь ей страшно не хватает терпения. Он практически предвкушал неизбежное противостояние с ней. Они сталкивались и раньше — на службе у Каспероса Тельмара. Блистательный Король поощрял жестокость среди своих подчиненных. Старший апотекарий, напротив, не одобрял подобного, но Савону это редко останавливало.

Она прикончит его, если он не убьет ее первым. Впрочем, Мерикс пока не был уверен, какой исход устроит его больше.

— Вы не тренируетесь с ними.

Мерикс обернулся, и его взору предстал стоявший неподалеку Флавий Алкеникс. Одной рукой он держал шлем, другой поглаживал эфес клинка. Герой. Триумфатор. Мерикс отвернулся.

— Нет.

— Вы у них главный, — заметил Алкеникс, приближаясь. Префект несколько дней бродил по палубам фрегата, изучая обстановку и беседуя то с командиром отделения, то с каким-нибудь воином. До сих пор Мерикс избегал его, но, похоже, момент знакомства настал, независимо от его желаний.

— Номинально, — ответил он.

— Они говорят о вас с уважением.

Мерикс рассмеялся.

— Вы плохо врете.

Алкеникс пренебрежительно отмахнулся.

— Я не вру.

— Значит, врут они. — Десантник размял бионическую руку. — Чем обязан? — спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства, ибо и сам знал ответ.

— Хочу поговорить. О том, что есть и что может быть.

Из решетки респиратора Мерикса раздался гортанный смех.

— Тогда вам лучше обратиться к Савоне. Теперь меня такие вещи не заботят.

Алкеникс нахмурился:

— Она не из легиона.

— Легиона не существует. — Мерикс отвернулся. Рука снова зудела. Острые когти боли впились в его плоть. — Есть только мы. Так что вам нужно?

— Рано или поздно Двенадцатый миллениал воссоединится с легионом. Я здесь затем, чтобы это случилось поскорее. Не следует тратить отведенные дни, играя в прислугу сумасшедшего ученого. — Алкеникс огляделся, и на его лице промелькнула усмешка.

— Этот сумасшедший был — и остается, между прочим, — лейтенантом-командующим легиона. — Тощие силуэты подбирались ближе, скользя меж пылинок, которые парили в свете люменов. Он легко различал, как они шипят ему обвинения на границе слышимости.

— Ключевое слово тут «был», — твердо заявил Флавий. — Любые права на эту должность он давно утратил. Легион двинулся дальше без него, так что скатертью ему дорога.

— А кто займет его место, вы?

— Возможно. — Алкеникс рассмеялся и пристально посмотрел на другого астартес. — Я знаю тебя, Мерикс. Ты был приближенным лорда-командующего Геллеспона, пока Эйдолон не забрал его голову на Олиенсисе. Ты показал себя весьма компетентным у него на службе.

— Вот уж похвалил. Но это ты ведь служишь Эйдолону.

— Для меня это большая честь.

— Неужели ему так сильно нужны ничтожные остатки нашей скромной роты? Нас не так уж много, едва ли сотня наберется. Мы уже и вполовину не так сильны, как прежде.

Алкеникс кивнул.

— Вот почему тебе нужна помощь. Поклянись в верности Эйдолону, и будешь процветать, как тебе и не снилось у Каспероса Тельмара. Или у Фабия Байла.

Десантник молча изучал его. Алкеникс хорошо изображал искренность, но от Мерикса не ускользнули нотки фальши. Это была уже не просто мечта о восстановленном легионе, как у Олеандра, а нечто новое. Нечто более дикое.

Он скучал по Олеандру. Апотекарий хоть и был вероломным болваном, но у него была толика чести. Он хотел того же, что и Мерикс, пусть и редко в этом признавался. Они верили в одних и тех же призраков. В ложное совершенство легиона — такого, каким он был, а не каким стал.

Он взглянул на свою руку и на странные нервные волокна, растущие в металле. Скоро это трансформируется. Через несколько столетий. Нерожденные приблизились вплотную, их шепот заглушал стук мечей, доносящийся из тренировочных клеток. Мерикс посмотрел на Алкеникса.

— Расскажи мне больше.

Савона с отвращением изучала вход в лабораторию. Не такую большую, как та, что Фабий обустроил в апотекарионе, но достаточно просторную, чтобы здесь было где развернуться ее нынешнему хозяину, проводящему разнообразные эксперименты. Даже с того места в коридоре, где она стояла, вонь ощущалась жуткая.

Кроме того, этот участок прохода сильно пострадал от тех монстров, что выращивались в помещении. Отвратительная плесень стлалась вдоль внутренних перегородок и, поблескивая, свисала с электромонтажных коробов над головой. Проржавевшие трубы лопнули, отчего в коридоре постоянно царила влажность. Палубный настил съехал с рам, будто отслоившиеся струпья, а лампы противно мигали под жирным налетом.

По обе стороны входного люка на страже стояли двое мутантов, державших в забинтованных лапах грубо сработанные глефы. Оба были покрыты язвами и шершавыми пятнами под изношенными пластинами брони, носили рваную одежду и тяжелые дыхательные маски, которые периодически шипели, когда отравленный воздух циркулировал в больных легких.

Савона хотела попасть в лабораторию, но охрана стремилась помешать ей, невзирая на ее статус. Апотекарий консорциума ценили уединение, их слуги бились насмерть, чтобы выполнить приказ своих хозяев. Тем не менее какие-то два мутанта вряд ли стали бы для нее проблемой.

Она уже подняла свой молот и приготовилась к схватке, когда начала задыхаться от внезапно нахлынувшего на нее смрада. На ее плечо опустилась тяжелая рука. Савона настолько сосредоточилась на страже, что совершенно не услышала скрипучие шаги хозяина лаборатории, приближавшегося к ней. На мгновение она даже пожалела, что отправила Беллефа следить за перемещениями Мерикса.

— Посетитель? Вот уж неожиданность! — Ее грубо развернули и прижали к стене, широкая лапища сомкнулась у нее на горле. — Я так редко принимаю гостей.

Хораг Синь изучал ее слезящимися глазами. Шлем его был пристегнут к бедру, являя свету высохший череп, тонущий в зарослях шлангов и циркуляционных устройств. Струи непрозрачного газа выходили из клапанов давления, имплантированных в его полые щеки, образовывая вокруг головы маслянистый ореол. Жидкие пряди бесцветных волос прилипали к коже или путались между шлангами. Почерневшие зубы обнажились в безгубой усмешке.

— А-а-а, воительница! — Его хватка слегка усилилась. — Зачем ты здесь? Тебе нужны мои услуги? Наверное, вирусное оружие? Или какой-нибудь хитрый нервно-паралитический агент? Уверяю, моя цена всегда справедлива.

— Нет. Я пришла поговорить. — Савоне приходилось стоять на кончиках копыт, чтобы Гвардеец Смерти не задушил ее. Он был намного сильнее, чем она предполагала. И причиной тому были отнюдь не только тактические дредноутские доспехи, но и что-то, присущее самому апотекарию. Пагубная сила, купленная ценой поклонения. Подобно ей, Хораг давно сделал свой выбор, и, как и в ее случае, выбор этот был запечатлен на его лице и очевиден каждому.

Вот почему она пришла к нему в первую очередь. Верующие могли доверять только друг другу. Некоторое время Хораг изучал ее, а затем отпустил.

— Ну что ж, заходи. — Он по-медвежьи протопал мимо нее в сторону лабораториума. При его приближении мутанты пали ниц и застонали в знак приветствия. Хораг осторожно похлопал одного из них по голове, пока люк открывался. Когда вырвавшееся изнутри ядовитое облако понеслось через коридор, Савона затаила дыхание, вытащила из лат ароматизированную тряпку, сделанную из сплетенных волос эльдара, и прижала ко рту и носу.

Лабораториум больше походил на токсичную топь, чем на место для исследований. От штабелей неаккуратно уложенных канистр по изъеденному напольному покрытию расползались кислотные лужи, а укрепленные стены были изрыты ямками и следами коррозии. Силовые кабели, выдернутые с потолка, были грубо соединены со ржавыми генераторами, тогда как участки трубы и пожарного шланга, вытащенные из вскрытых участков стены, были подключены к бурчащим химическим блокам.

Почти все вокруг покрывал слой грязи и грибка, чьи спорангии грудились в нишах и углублениях стен. Плодовые тела отличались яркой окраской и даже на непритязательный вкус Савоны выглядели омерзительно мясистыми.

Резво прискакавший зверь Хорага, Пац’уц, поопрокидывал баллоны и перегонные кубы с пузырящейся жидкостью. После, шмыгая носом и кряхтя от радости, демоническая тварь обслюнявила хозяина с ног до головы. Ее глазные стебельки повернулись к Савоне, и игривый монстр напрыгнул на нее, прежде чем Хораг поймал его за дряблый загривок и отбросил подальше, словно тот весил не больше пера.

— Нельзя. Беги поиграй с нургликами.

Пац’уц издал непонятный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, и вприпрыжку помчался за вереницей крошечных толстяков, которых поднятый шум потревожил в их укромных норах. Мелкие существа зловеще захихикали и засеменили прочь. Савона поморщилась.

— Грязные маленькие пузыри. И как ты их только терпишь рядом с собой?

— А ты почему нет? — огрызнулся Хораг.

Он положил шлем на диагностический стол и принялся вытаскивать пару шлангов из разъемов на шее и черепе. Когда те подались и прыснули газом во влажный воздух, он облегченно вздохнул:

— Так-то лучше. — Затем сердито посмотрел на нее. — Ну, чего надо?

— Я ведь уже сказала: я пришла поговорить.

— На тему? Не об эпидемиях же, полагаю.

Она замахала рукой у себя перед лицом, пытаясь хоть немного рассеять накрывающую ее пелену: с потолка свисали курильницы, извергающие в мутный воздух густые облака слабо светящихся спор. Роящиеся в них тучи жирных мух вяло гудели, неторопливо нарезая причудливые круги.

— О предательстве.

— Ах, так тебя интересует самая едкая похлебка. Спешу огорчить, в настоящее время мне такое не по вкусу. — Хораг отвернулся. — Однако приятно видеть, что ты наконец-то осмелилась сделать свой ход. Фабий, конечно, будет разочарован — он-то рассчитывал, что ты отложишь это хотя бы на десятилетие. Но я сразу сказал себе: это вряд ли, есть тут кое-кто с амбициями.

— Ты… поставил на это? — Она сама не знала, почему так удивилась. В конце концов, члены консорциума, как бы они ни отличались друг от друга, все до последнего были совершенно безумны. Она отрицательно покачала головой. — Ладно, неважно. Речь не о моем предательстве.

— Тогда о чьем же?

— Алкеникс, — начала она, не глядя на апотекария. — Он что-то замышляет.

— Допустим. Дальше что?

Она посмотрела на него в упор.

— С тех пор, как мы оставили Гармонию, он проводит время, агитируя среди старых приятелей Фалопсида. То, как грубо и лаконично Живодер завершил их гамбит, до сих пор задевает их чувства. Алкеникс настраивает их против лейтенанта-командующего.

Хораг кивнул.

— Еще бы он не настраивал. Это часть подковерной игры. — Гвардеец Смерти сипло закряхтел. — Не сомневайся, Фабий уже знает о намерениях префекта.

Он ткнул в нее толстым пальцем:

— Вопрос только в том, на чьей стороне ты.

— На своей собственной, как и всегда.

Савона придерживалась того мнения, что наиболее разумно выждать, чтобы узнать, кто на какой стороне, и только потом объявить о своей преданности кому-либо. То обстоятельство, что Алкеникс еще не приходил к ней, хотя посетил многих других, следовало расценивать как оскорбление. Хотя Живодер был не более предпочтителен в роли главного, он все же имел любезность рассматривать ее как угрозу.

— Хороший ответ. Смелый. Боги любят силу и презирают слабость, кроме тех случаев, когда слабость ведет к какому-то преимуществу. — Хораг флегматично хмыкнул. — Полагаю, боги любят его больше, чем кого-либо из нас.

Он захрипел и покачал головой:

— Забавная штука. В давние времена Хорус тоже был неверующим. И Мортарион — по крайней мере, сначала. Говорят, нет никого более свирепого, чем новообращенный.

Савона кивнула, вспоминая о собственном преображении.

— Что он задумал?

— Задумал? Ничего. Он, как всегда, ждет. А когда придет время, начнет действовать.

Хораг повернулся к диагностическому столу. Оборудование сплошь покрылось плесенью и местами проржавело, но все же каким-то образом продолжало функционировать. Замасленные колбы уже пошли пузырями от его опытов.

— И ты станешь помогать ему?

— Если он потребует.

— Но почему? — непроизвольно вскрикнула Савона. Она пришла прощупать почву, но теперь чувствовала, как ее затягивает в трясину глубже, чем она рассчитывала. — Почему ты следуешь за ним? Что он может тебе предложить?

— Знание, дитя. Во всей Галактике не найдется более острого ума, чем в порченом куске мяса в его черепе. Он забыл о внутренней природе людей и ксеносов больше, чем когда-нибудь знал любой другой апотекарий. Я пришел к нему учиться создавать новые и лучшие болезни, дабы легче разносить благословения Дедушки. В этих контейнерах хранятся забытые моры Долгой Ночи и вирусные инфекции, добытые из трухлявых костей давным-давно умерших альдари. — Хораг погладил крышку канистры. — С такими редкими материалами и с его помощью я сотворил чудеса и ужасы, непредставимые даже для моих самых спятивших братьев. Хвори, способные пожрать даже жесткую плоть детей Дедушки…

— Демоны не страдают от недугов смертных, — презрительно усмехнулась Савона.

— Нет, не страдают, — довольно кивнул Хораг. — И все же я сам видел результаты опытов. Вот что он предложил мне, дитя. В его тени я поразительно плодовит.

— А ему-то от этого какой прок?

— Разве ты не слушала меня? Болезни, дитя. Стремительно распространяющиеся пандемии, способные невероятно быстро опустошать целые системы. — Гвардеец Смерти задохнулся от смеха. — О, его разум — творение изломанной красоты. Даже Абаддон не помыслил бы о проведении такого геноцида, но для нашего старшего апотекария это не война, а так… избавление от паразитов.

Он покачал головой:

— Представь великое безмолвие, разом опускающееся на систему. Целый сектор. Все несовершенные творения исчезают, как задутое пламя свечи. А затем… ах, затем новое начало.

— Его неолюди… — выдавила Савона, пытаясь осознать размах. Даже в худших мыслях она не могла и представить чего-то столь хладнокровного и чудовищного. — У них есть иммунитет?

— О, полагаю, да. Он следит за моими экспериментами, разрабатывая соответствующие прививки и вакцины. И это заставляет меня трудиться еще усерднее, варить отравы, способные свалить даже самых выносливых из его творений. Интересная игра, тебе так не кажется?

— Да, — ответила она тише, чем хотела. По коже пошли мурашки от взгляда на ряды канистр и сырого зловония концентрированной смерти. Заметив это, Хораг снова рассмеялся:

— А почему ты служишь ему, Савона из Разрубленного Узла?

Прежде чем ответить, она на мгновение задумалась. Савона часто задавала себе тот же вопрос в минуты покоя между кровопролитием. На него можно было дать самые разные ответы. Покровительство Фабия было верным путем к лидерству над Двенадцатым. Плюс, служа ему, она имела защиту от тех, кто пришел бы ее за головой лишь из-за того, кем и чем она являлась. Однако правда была гораздо проще. Верность Байлу давала то, за чем она вообще встала на путь служения Темному Принцу. Савона улыбнулась.

— С ним всегда интересно.