Оксана была права, считая Машу отнюдь не трусихой. Выпускница не слишком боялась экзаменов, ее не отпускала тревога за мать. Сегодня тем более.

В который раз, не замечая разбросанных по столу учебников и конспектов, она вчитывалась в прибывшее со вчерашней почтой письмо. Со вчерашней вечерней, незадолго до звонка дяди Стася, который предупредил, что собирается заскочить по пути на Ленинградский вокзал.

Сразу насторожилась: человеку не может ни с того ни с сего понадобиться в Ленинград. Звонок подтвердил подозрение, зародившееся при чтении письма, хотя по маминому замыслу размашисто исписанным страничкам скорей всего полагалось поднять Машин дух.

Чем могло это послание насторожить? Что в них особенного, в этих клетчатых, зазубренных по краю листочках, выдранных, надо полагать, из блокнота?

«Доченька, ненаглядная ты моя!

Живу не тужу, только вот беспокоюсь, как ты там без меня. Был у нас уговор здоровье беречь? Оно ох как ценно — здоровье. Обещала мне, по возможности, обходиться без сухомятки? Обходишься? Моя Машенька после одного известного случая научилась слово держать, живем с тех пор без обмана. В какой ты класс тогда ходила — в третий или в четвертый? Речь веду, небось догадалась, о запрете лопать мороженое на улице, на холоде. Не придирка! Нельзя же после ангины и воспаления легких. А ты посчиталась? По сей день видишься мне в том продувном переулке. Ветер, снег, на тебе красный вязаный шлем, цигейковая шубенка. Скользишь по ледовой дорожке и ловишь ртом эскимо. На эдакую вредность уходила вся мелочь, взятая у матери на буфет.

А мать из-за угла да навстречу!

Нехай моя швыдкая Машенька взялась улепетывать — не вышло! Поскользнулась и оземь, а коричневая улика — в сугроб, торчит, словно гриб, посреди белого снега. Тряханула я тебя за шкирку и клятву потребовала: более никакого обмана!

Сейчас мне срочно надо увериться, что ты, моя разумница, выполняешь, о чем было говорено на прощание. Насчет порядка в быту и, конечно, по линии школы. У нас тут все поголовно выхваляются своими оставленными дома детьми, мне тоже охота погордиться тобой».

Где это тут? Как понимать все поголовно?

Ох, мамочка, мама, ты находишься вовсе не у Насти Грачевой. На конверте, правда, обратный адрес сходится с тем, что всегда был выведен на обороте цветастых видов Настиного хваленого города. Но ведь не ради этих старинных домов и мостиков над каналами мама нежданно-негаданно сорвалась погостить в Ленинград. От дочери требует: не нарушай обещания, — а сама? Сказала, уезжает на день-другой, но что-то не спешит воротиться. В письме наставляет: не забывай размораживать холодильник. Нужно просить об этом, если гостить ей всего день-другой? А эти ее советы всегда — всегда! — иметь в заморозке хоть пачку пельменей, покупать регулярно в «Кулинарии» диетические котлеты, с мясорубкой на время экзаменов не возиться? На время экзаменов, к которым только еще идет подготовка, это же дольше, чем несколько дней.

Что-то с мамой неладно, она выдала себя вот этим письмом, проговорилась нечаянно. Подозрений хватало и так, вчера дядя Стась, не желая того, их окончательно подтвердил. Один его встрепанный вид чего стоил, очки два раза ронял. Наверняка поездка — тут уж подлинно день-другой — затеяна по серьезной причине. По уважительной. Без уважительной урок и тот нельзя пропустить. Почему дядя Стась решил махнуть в Ленинград, объяснений Маше дано не было, а сама не приставала с вопросами — не толкать же на лганье хорошего человека. Сама подоврала, свалила свое настроение на экзамены: дескать, боится их пуще чумы. О главном вопросе смолчала, он также его обошел. Она не так уж проста, он тоже непрост.

Придется Маше провентилировать ситуацию без него. Если мать и впрямь забрали в больницу, то ясно — к Полунину. Немедленно разузнать, какую болезнь определил в ней этот великий специалист; ясно, не ангина, не воспаление легких — хирурги здесь ни к чему.

Хирурги?! Этого еще не хватало…

Покуда не выяснишь обстановку, в рабочее состояние не придешь, не засадишь себя за долбежку. Коли мама в опасности, пропади они пропадом, эти экзамены, да и аттестат ни к чему…

Решено — сегодня все прояснить! Сегодня до всего допытаться. Маше достанет хитрости и смекалки выведать у добрых людей, по какой причине ее всегда занятая мать — ежечасно по горло в делах — взяла да сорвалась с места, все побросав и получив на это без проволочки разрешение администрации, которая помешана на укреплении дисциплины.

За окном с поставленными в ряд цветочными обливными горшками — надо бы взять себя в руки да полить гортензии, печально склонившие головки-шары, — за их с мамой окном сияет воскресное июньское утро. А в душе ни радости, ни сияния.

Маша затолкала письмо под справочник для поступающих в вузы и, стянув через голову коротковатое платье, ставшее узким в груди, достала из гардероба то, что повзрослей, попросторней. Бело-розовое, очень приличное, но скромное — без выкрутасов. Старательно причесалась, проверила наличие мелочи в кошельке и — во двор, на улицу, в путь!

Перед уходом, еще в прихожей сообразила созвониться с начальницей одной из станций метро. Там, как и следует, имеется заветная комнатка-кабинет, нависшая над платформой, или нет — над тоннелем, над рельсами, бегущими в таинственный полумрак. Хозяйкой кабинета сегодня Валуева Таисия Константиновна, которую мать зовет Тасей и которая не раз была у них дома и по дружбе, и потому, что еще в феврале их обеих провели единогласно в цехком.

Доехала, поднялась и вошла. Тесноватое помещение сумело вместить в числе прочей мебели даже кресло-диван. На стене с безыскусной отделкой «под дуб» висит портрет Ленина, пестреет схема линий метро, там же отпечатанный на белом картоне перечень правил, до которых Маше нет дела, особенно нынешним днем.

Стол как стол. Однако предметы, размещенные на нем, разом пришли в беспокойство, отозвались на движение поезда, зашумевшего внизу. Головной вагон, надо так понимать, успел вежливо оповестить весь состав, всех пассажиров: «Осторожно! Двери закрываются!» И закрыл, и, грохоча, устремился в тоннель.

Мелкой дрожью отреагировали лампа под матовым абажуром, перекидной календарь, пухлая тетрадь в дерматиновом переплете, авторучка с металлическим колпачком. Телефон и тот не прочь был заерзать — черный, не больно новенький аппарат, с которым Маша соединялась перед выходом из квартиры.

— Заходи, девочка, дай взгляну, какая ты есть, — привстала Валуева. — Ишь, вся в бело-розовом и щечки под цвет. — Хозяйка кабинета была облачена в темно-серое. Форма казенная, но шить ее, между прочим, приходится в ателье за свой счет. Плотная юбка-четырехклинка, полувоенный жакет. Споря со строгой одеждой, весело переливаются янтарем две сережки в ушах. Если верить шутникам из метро, Валуева так и появилась на свет с серьгами в ушах. При возникновении Маши янтарные капли вздрогнули, чуть ли не зазвенев. Дрожь получилась не от общей вибрации помещения, а от смятения чувств. Можно не сомневаться, Таисия Константиновна сообразила, с какой целью Маша напросилась на разговор. — Садись, мое золотко, — подвинула стул, обитый материалом в полоску. — Тебе не кажется, что здесь душновато? — И не давая себя перебить: — А уж зимой замерзаем, — кивнула на две железные печки, подвешенные к стене. — Утром их, бывало, включишь, а тепла дождешься лишь к концу смены. — Сыплет словами, стараясь отдалить предполагаемые вопросы, не зная, как выпутываться в ответ. — На ночь мы их включенными оставлять опасаемся. — Завелась насчет отопления, хотя в данный момент саму ее здорово разморило: тягостно быть по горло одетой в плотную ткань. И вообще при чем тут зима, когда возле календаря у края стола пол-литровая банка с золотистыми лютиками под стать янтарю, а на улице против здешнего наземного вестибюля наверняка вовсю зеленеют посаженные рядком деревца? — Смахивают наши печурки на почтовые ящики, а?

Печки-ящики? Да ну их совсем! Маша, собравшись с духом, прервала уводящую в сторону речь:

— Скажите мне, тетя Тася, про маму. Чистую правду, идет? — Разрубила воздух ладонью, как бы желая отсечь все посторонние темы. — Вроде бы на денек-другой собралась к Насте Грачевой. Вы такую не помните? Практикантка из Ленинграда.

— Эдакую грохотушу ввек не забыть, облазила у нас все объекты эксплуатации. — Валуева снова тянула время, деловито, хотя, похоже, без всякой необходимости, листая перекидной календарь. — Почему матери не погостить у нее?

— Погостила немного, а дальше? Не знаете? — Приходится брать на пушку эти хитрюгу Валуеву, самой заделаться грохотушей: больно оглушительно ведут себя поезда. — Не знаете, что попала в больницу? — уверенным тоном, чтобы Валуева не стала темнить. — Вы не в курсе, что ли?

Только Валуева собралась ответить, к ней, как нарочно, ввалилась сотрудница. Не в фуражке, не в установленной форме, а в платье из светлого штапеля, сплошь исчерченного оранжевыми зигзагами. Ей, видите ли, срочно понадобилось подписать листок нетрудоспособности, бюллетень, а Таисия Константиновна рада-радешенька подвернувшейся так кстати оттяжке. Не торопится оформлять документ, делится с ворвавшейся теткой новостью о чепе в Центральной диспетчерской. Маше служебные неполадки сейчас ни к чему, ее волнует другое. Оставшись с глазу на глаз с Таисией Константиновной, вернулась к начатой теме:

— На работе понятия не имеют, что мама в смертельной опасности?

— Паниковать погоди. Не могут доктора заранее определить. До… — Маша засекает «до» и «заранее».

— Кто тут главный начальник? — В кабинет вторгается солидный мужчина с потной бритой головой, выясняет, не найден ли посеянный на станции кошелек. «Главный начальник», опять же ради оттяжки, не против пуститься в подробные разъяснения, куда следует обращаться за ценностями, утерянными в радиусе их станции.

— Тут, гражданин, неподалеку, вас направят внизу. — Еще немного — и сбежит из кабинетика, готовая сама пойти проводить. Но гражданин без нее бросается к двери, так хлопнув ею, что громко щелкает тяжелый замок — точно такие принадлежат многим квартирам, и жильцы почему-то зовут их английскими.

Хлоп. Щелк. Грохот очередного состава.

— Понимаешь ли, Машенька…

— Все понимаю. К вам, тетя Тася, забежала разведать, какие о маме самые последние сведения. Она мне писала, но я хочу самые-самые!

— Сведения? — озадаченно бормочет Валуева, обращаясь не к Маше, а скорее к телефонному аппарату. — Ну хорошо… Ну оказалась в больнице… Да еще в онкологии… Так ведь взяли по блату. Что ему стоит, коли он ведущий хирург, прихватить к себе жену фронтового товарища! Взял, чтоб успокоить ее, раз уж вышла ошибка у наших врачей. Они же вечно страхуются.

Проболталась насчет онкологии. Убила, прикончила Машу на месте. А сама как ни в чем не бывало повернулась к вошедшей уборщице (косынка, синий халат). Отворила по ее просьбе узкую дверцу в хозяйственную кладовку, где никакого хлама, где весь инвентарь исключительно новый, не бывший в употреблении. Поворчала: не напасешься на вас! Маша не засекла, что той уборщице было отпущено — щетка, ведро или кусок мешковины. Чего интересоваться, коли ты в лихорадке и твой орган мышления должен переварить онкологию. Поневоле припомнились жуткие россказни Вадьки Арефьева из десятого «Б». У него, дылдушки с четверкой по поведению, двоюродная сестра специалистка по раку. Если Вадька не загибает, эта специалистка, поскольку должность ее патанатом, с утра до вечера режет и режет покойников.

— С чего ежишься, Машенька? Чуешь, подуло? Шальная у нас вентиляция, хотя и совместно с медпунктом. — Даже невинное словечко «медпункт», даже брошенное вскользь: «У нас на каждом радиусе имеется врач» — заставляют всю сжаться. Еще бы! Прояснилась картина. — Уже уходишь? Ступай. Только нос держи кверху! Не сердись, мое золотко, что ничего нового не сумела сказать.

— Да, да… — Маша ведет себя как ни в чем не бывало. — Нового ничего. До свидания, тетя Тася, иду.