— Можно надеяться?

— Можно. К тому есть все основания.

Этот краткий диалог — вопрос и ответ — играл роль рефрена на протяжении вечера, проведенного Станиславом у Якова Арнольдовича.

Они уговорились заранее, что Стась перед началом больничного ужина — Оксана, как «завтрашняя», была его лишена, — что Стась тут же, как посетителей строго попросят на выход, отправится в гости к Полуниным. Найти их проще простого: с Каменного острова не двинуть к центру, а свернуть на Торжковскую улицу. Там, в одном из ближайших домов, он проведет время, оставшееся до поезда, до отбытия на Московский вокзал.

Стась строго-настрого приказал себе не слишком задерживаться в гостях, не помешать Оксаниному хирургу выспаться перед завтрашним днем.

Пытаясь хоть несколько привести себя в равновесие, застыл на минуту-другую перед дверью Полуниных. Дважды перечитал выгравированную на сияющей медью дощечке витиеватую надпись, торжественно извещающую всех визитеров, в сколь уважаемой квартире им предстоит побывать. Не в стиле хозяина такого рода затеи; очевидно, расстарались его домашние, гордые широкой известностью главы их семьи.

Важные двери, важный звонок — нажмем на важную кнопку.

Обширная прихожая, величаемая не иначе как холл, выглядела наподобие тех, какие встречаются в кинокартинах про заграничную жизнь. На стене, не загороженной вешалкой, были различимы гравюры, портрет Пирогова, афиша общества «Знание». В одном углу громоздились беговые финские лыжи, висели теннисные ракетки. В другом, вплотную к карнизу, ветвились мощные оленьи рога.

— Милости просим! — Хозяйка дома была под стать обстановке — красивая, видная, в светлом трикотажном костюме с короткими рукавами, позволяющими разглядеть ямочки на локтях. Ольга Илларионовна, вопреки обходительному «милости просим», излучала всем своим существом плохо скрываемое безразличие. — Проходите. Очень приятно.

В дверном проеме, не смея переступить порог, топтались двое детей — коротко остриженный школьник и девочка немногим старше Станиславовой Жени. Они вопросительно смотрели на мать.

— Ладно, входите.

Примерно воспитанные, точнее, вышколенные дети Полунина поздоровались с гостем по всем правилам хорошего тона. Станислав был аттестован как один из подручных папы в той кровавой неслыханной бойне — Отечественной войне. Дети держались чуть не навытяжку, с трудом подавляя в себе свойственное их возрасту любопытство, однако умея скрыть интерес к изъяну в походке «участника бойни».

Яков Арнольдович вышел последним, приглаживая волосы, влажные после душа. Порозовел, даже помолодел, сбросив до завтрашнего утра, до сигнала будильника груз усталости и забот.

Угощение, то ли для гостя, то ли по случаю воскресенья, было на славу. Язык с зеленым горошком. Телятина с рынка, парная, чем не преминула похвастать хозяйка. На яства столь высокого качества, что подчеркивалось к тому же умело продуманной сервировкой, вряд ли подобало чрезмерно накидываться. Что поделаешь… Стась не был уверен, что за нынешний день он хоть что-нибудь проглотил. Хотя нет, ему перепало два сладких сухарика. Оксана вышла, а ее старенькая соседка протянула их: «Угощайтесь, не мешкайте. Ей, бедной, сегодня не до еды. Вкусно? Мы в блокаду не о таких, не о сдобных мечтали. Нам бы черненькие погрызть!»

Кушанья подавала на стол не сама Ольга Илларионовна, а ее, несмотря на годы, подвижная крепкая мать. Пользуясь тем, что зятя дважды попросили из больницы подойти к телефону («Повторите укол, не поможет — я немедленно приду»), она успела сообщить гостю, что, рано лишившись мужа, сумела дать дочери завидное образование. Про то было помянуто вполголоса, но достаточно внятно. Было сообщено и о том, что благодаря материнскому умению вести дом, справляться с хозяйством Олюшка имела возможность свободно продвигаться по службе, достигнуть весьма уважаемой должности.

Какой такой должности? В каком из особо почитаемых учреждений? Станиславу все это, включая сумму оклада, было подробно расписано, но он к концу напряженно проведенного дня был не способен удержать в голове столь важные сведения.

Застряла деталь, что телятина с рынка. Не с Владимирского ли? Не с того ли, где ему на редкость повезло с прекрасной сиренью? Оксана весь букет, как ребенка, прижала к себе, прильнула осунувшимся лицом к нежным свежайшим венчикам с дрожащими в них капельками росы.

В изысканных очертаний вазе, украшающей полунинский стол, тоже были цветы, тоже ничуть не увядшие, с причудливыми розовыми головками. Любая малость в здешнем ухоженном доме должна была несомненно находиться «на уровне». Фарфоровые тарелочки и тарелки с разбросанными по ним жанровыми картинками из пастушьего быта; несметное количество вилок и разного фасона ножей — серебряных, с замысловатыми вензелями. Один из этих знатных ножей, как нарочно, выскользнул у Станислава из рук, да на ковер, да на самое приметное место! Дамы рассмеялись и дружно отреагировали: не иначе как мужчина пожалует, ждем!

Пожаловал или нет, Станислав не узнал. Поблагодарив хозяек за хлебосольство, он перешел вслед за Полуниным в его кабинет.

— Вы мне все потом скажете начистоту, Яков Арнольдович?

— Кому, как не вам. — Но разговора не подхватил.

Сидели они на кожаном удобном диване, слегка осовевшие от обильного ужина. Правда, Полунин лишь пригубил из рюмки, а Станислав позволил себе — ему же не оперировать завтра — отведать винца из импортной нарядной бутылки. Напротив дивана, заслоняя всю стену, выстроились книжные полки. На них были чинно расставленные энциклопедии, справочники, словари и книги для чтения с аккуратными корешками.

Стась не собирался первым нарушить молчание, однако снова завелся:

— Можно надеяться?

— Можно, мой дорогой. К тому есть все основания.

— Обойдется? Наверняка?

— Перед онкологом так вопроса не ставят. Даже когда я собственными глазами — у нас выражаются: «под ножом» — разведаю, что там внутри. Не пытайтесь допытываться, наверняка или нет. Абсолютно честный ответ невозможен.

— О господи…

— Я поясню.

Станиславом ввиду неотступного волнения четкие объяснения его собеседника воспринимались как сбивчивые, отрывочные, что не мешало ему кивать и поддакивать с понимающим видом.

— Биопсия… — Полунин что-то чертил в воздухе пальцем. — Удаленная опухоль может оказаться и доброкачественной… Частицу ткани обезвоживают… в проводку и в парафин. — Снова повел указательным пальцем — Тонкий срез… Парафин удаляют… Окрашивают препарат… Микроскоп… — Откинулся на спинку дивана. — Патанатомы направляют заключение нам.

— Они это быстро?

— Да, да… Успокойтесь.

Ребячески-беспомощное лицо Станислава, его неспособность к какой-либо маскировке вынуждали Полунина, делая паузы, лихорадочно соображать, чем бы отвлечь бедолагу.

— Хотите поглядеть фотографии тех наших лет? Я иной раз полистаю страницы, да все в одиночку. Домашним они ни к чему, а нам с вами неплохо вдвоем. — Встал, снял с полки большой добротный альбом в темном сафьяновом переплете. Станислав обшаривал глазами строгий полунинский кабинет — весьма ощутимое несоответствие обстановке остальных помещений квартиры. — Итак, углубляемся в прошлое, — начал Яков Арнольдович. — Годы сорок первый, сорок второй тут представлены скуповато. Фронтовые корреспонденты по мере продвижения на запад побойчей защелкали аппаратами.

Сидели пригнувшись, окунулись в совместное прошлое. На одном из снимков предстали вековой, умело ухоженный сад и здание, построенное в готическом стиле, занятое под госпиталь. На островерхой башенке белеет флаг с крестом, который, можно не сомневаться, ярко-красного цвета. Как и пятиконечная звезда, воздвигнутая над входом. На переднем плане выстроились наши советские люди. Наши медики, наши раненые, способные к передвижению. Про медицинский состав Полунин выразился так:

— Слётанный был у нас экипаж! — Указал на Стася в хорошо заправленной гимнастерке. — Самый надежный из лаборантов. А вот и я. Едва держусь на ногах, но держусь.

Оба подумали: «А Петра Пылаева нет. И не только на фото».

Одна из карточек — сплошная идиллия, хитро подготовленная фотографом. Белоснежные, без единой складочки койки. Их обитатели, картинно позируя, заняли мягкие кресла или коляски — инвалидные, на колесах. Бинты, повязки меловой белизны. На окнах воздушные занавески, вышитые на немецкий манер. Напольные фигуристые часы тоже в германском стиле. Художественные полотна, обведенные богатыми рамами, заимствованы в основном из соседних палат и отличаются умилительными сюжетами.

— Помните, Стась? Сентиментальности нетрудно ужиться с жестокостью.

Следующая страница альбома содержала снимок иного порядка: идет операция! Стол покрыт простыней, с потолка свисает голая лампочка, на полу широкий эмалированный таз. Персонал в марлевых масках.

— Вы что, Станислав? — А тот и не заметил, как захлопнул альбом.

— Яков Арнольдович, все же можно надеяться?

— Можно.

— Как бы хотелось наверняка!

— Успокойтесь, голубчик! — Ладонь хирурга легла на вздрагивающую руку когда-то подведомственного ему лаборанта. — Слушайте, Стась, мы с вами больше чем просто знакомые, мы фронтовые друзья. Я задам вам вопрос.

— Мне? — Выпрямился. — О чем?

— Оксана вам дорога исключительно в память Петра? Как жена друга? — Выговорить слово «вдова» не повернулся язык. — Ясно же, ее судьба волнует вас не только по этой причине. Ведь так?

Прямой вопрос требовал прямого ответа.

— Да. Не только. Не собираюсь темнить. До крайности дорога. Больше всего на свете!

Больше? А Женечка? Дочка тоже до крайности дорога. Помолчал, превозмог замешательство и тоже задал вопрос:

— Яков Арнольдович, как, по-вашему, Петр среагировал бы на такое мое признание? Изменой не счел?

— Благословил бы обоих. И я вас благословляю.

— Спасибо.

— Вы с ней говорили?

— Не совсем… То есть однажды, правда, очень давно. Тогда сорвалось, получил от ворот поворот. — И глотнув воздуха: — Теперь, считаете, можно снова рискнуть?

Легкий стук в дверь. Неслышно ступая, вошла Ольга Илларионовна и поставила поверх журнального столика расписной овальный поднос с граненым графином и двумя узенькими стаканами.

— Это вам апельсиновый джус. Ухожу, ухожу… — Легкой походкой покинула кабинет.

— Повезло вам с женой.

— Повезло, — ровным голосом отозвался Яков Арнольдович.

— Вряд ли где встретишь такой налаженный дом, такое редкое благополучие.

— Спорить не стану. Действительно, не придерешься. — Ухватил за граненое горло графин, словно собрался его придушить. Приподнял над подносиком, наклонил, втянул носом апельсиновый дух. — Благополучие полное… Безошибочно выразились, милый мой Стась…

Станислав не отозвался, тема казалась исчерпанной. Однако у Полунина, прихлебнувшего прохладного сока, вроде бы что-то продолжало тесниться в мозгу. На языке, похоже, вертелся комментарий, поправка.

Хранитель альбома, посвященного госпиталям, расположившимся на уже завоеванной территории гитлеровцев, альбом тот убрал и, не глядя на свой мастерски отполированный секретер, достал из одного отсека пакетик, видимо, чем-то ему особенно дорогой.

— Давняя памятка.

Перед Станиславом легла тусклая фотокарточка размером с сияющую медью дощечку, привинченную к дверям, ведущим в обихоженную полунинскую квартиру.

Снимок был старый, если не сказать обветшалый. Технически по нынешним нормам весьма далекий от совершенства. Скорей всего, кто-то из школьных товарищей, щеголяя своим немудреным дешевеньким аппаратом, скомандовал: «Замрите!» — и щелкнул. А после, распираемый гордостью, раздаривал плоды своих усилий — храните, ребята, будет что вспомнить.

— Памятка, память… Очередной субботник моих подростковых лет. И сейчас приятно видеть двор школы имени МОПРа. Слышу, как пахнут сваленные с телеги, присланные Наркомпросом дрова.

Знаменитый онколог, свято хранящий невзрачное фото, отвел глаза от разбросанных по снегу поленьев, перевел внимание на тощие ребячьи фигурки, на расставленную цепочкой бригаду былых сотоварищей. Участники аврала перекидывали, передавали из рук в руки дар, драгоценный в ту пору разрухи. Среди общей цепи Полунина особо влекла одна юная парочка. Он и Стасю предложил всмотреться в нее.

— Это мы.

— Вы?

— Ваш покорный слуга, по кличке Зубрила, и Корина. Совершенно удивительное создание. — Повторил по слогам: — Ко-ри-на.

У Зубрилы на голове чернела облегающая закругленная шапка, вроде бы кожаная, отороченная по линии овала лица черным же барашковым мехом.

— Почему-то мы звали их «финками», и были они мальчишечьей мечтой.

— Как и фотоаппараты, наверно?

— Как лишняя порция форшмака.

Оба рассмеялись, но Полунин не откладывал снимок.

— Для Корины я ухитрился раздобыть на время субботника деревенский платок. У кого мог выпросить? Нянечек в школе не было, все делали сами. Но достал! Видите, как ее утеплил. А ведь вздумала заявиться в выцветшей за лето кумачовой косынке. У тех девчонок, — поправился: — девочек подобная мода-привычка держалась чуть не до крещенских морозов. — Подушечкой среднего пальца мягко прошелся по укутанной Корининой голове. — Школьницы… Комсомолочки наши… Ни шапчонок, ни валенок не хватало на всех. — Глубоко вздохнул, но тут же и заулыбался. — Легендарными воспринимаются давно прошедшие времена.

О тех необычайных годах Стась был наслышан от того же Полунина. Сейчас его трогали не они, он спросил о Корине:

— Где она, что?

— Признаться, не знаю.

Выцветшая карточка вернулась на место в углубление секретера. Рука Зубрилы сделала отрезающий жест. Воцарилось молчание. Апельсиновый напиток был допит до конца. Внезапно Полунин притянул к себе Стася.

— Если ваше чувство, голубчик, серьезно и глубоко, не подавляйте его. Любовь — это счастье, а за счастье надо бороться. Упустишь — до старости себе не простишь… Я тогда был подростком, искренним в своей принципиальности, убежденным в собственной мудрости и правоте. Мы все были одержимы идеей нашего высокого назначения, жаждой приносить пользу новому строю. Мы готовы были жертвовать всем. Я самонадеянно посчитал: любовь не вправе стать помехой призванию. — Отвернулся к окну, к беловатому ленинградскому небу. — А разве любовь могла помешать? Разве отказ от нее не был жестокостью в отношении… не только себя?

— Хоть немного расскажите о ней. Ну, о Корине.

— Нет, нет! Оставим. Прошу вас…

— Верно. Не стоит перед завтрашним днем.

— Перед завтрашним? Руки хирурга не вправе дрогнуть, ослабнуть. Опасения зряшные.

— Понимаю. Простите. Но хорошо, если бы вы легли сегодня пораньше. Я вас все равно покидаю.

— Куда вы?! До отхода поезда времени тьма.

— Наметил осмотреть некоторые места Ленинграда. Биржу, ростральные колонны… — Запнулся. — Она там уже побывала.

— Стась, постойте! Мы вправе предполагать, что ей, Оксане Тарасовне, отпущен немалый срок жизни. Поступите как следует, по-мужски. Вы умница. Вы найдете, что ей сказать.

— Не больно я находчив при ней. — Шагнул к двери. — Спасибо за все. Ладком распрощаемся в холле.