— Стась, а если нам отправиться в сад? Ничего, что стрижка-брижка не успела просохнуть? Там же тепло.

— Набросьте косынку, — снова вклинилась Ангелина Самсоновна, доставая из тумбочки нечто плотное, но шелковистое. — Еще подхватите простуду под самый ваш день. — Тоже сунулась, старая, с понедельником.

— Можно и повязаться, коли будет к лицу, — пошутила Оксана. — Ладно, сойдет. — Накрыла голову, скомандовала: — Шагом марш на природу!

В саду было людно, однако голубеющая поодаль скамейка, как и следовало ожидать, оказалась пустой. Оксана знала: негласная владычица данной скамьи третий день пребывает в послеоперационной палате. По слухам, живо подхваченным на этаже, ее паренек, ее преданный рыцарь ухитрился выдать себя за брата больной и получил разрешение побыть с полчаса у ее изголовья. Облачаясь в хрустящий халат с завязками на спине, прослушал инструкцию, как себя вести, заверил: не подкачаю! Юноша — всплыло и это — имел дело у себя на заводе с небольшими, но весьма ответственными деталями. Отсюда навык к тонкой точной работе. Чуткие пальцы легко и нежно касались девичьего пересохшего рта. Пи-ить! Пить! После длительного наркоза неизбежна сильная жажда, но и единый глоток воды может стать роковым. Разрешается время от времени освежать полуоткрытые бескровные губы ваткой, напитанной кипяченой водой.

Разудалая Лидочка со смешной фамилией Лоповок, успевшая отлежать свое в послеоперационной палате и истомленная ожиданием выписки, не удержалась, влезла в послеоперационную, откуда ее немедля турнули, что не помешало ей взахлеб делиться с кем только не лень собственным гениальным открытием:

— Высокие чувства способны начисто изменить человека, истинный бог! Не верите? Не успел склониться над ней, как весь насквозь засветился, — ну прямо артист! Его красавица под операцию переплела одну косищу на две — хлипкие получились косицы. Концы их перехватила обрезками марлевого бинта. Ее дружок в виде заботы отвел эти хвостики от лица. Еле касался, будто каждый их волосок нежней паутинки. Она, такая вся бледная, ловит потресканными губами мокрую ватку, не разбирая, чья над нею рука. Муторно ей, туманно — мне ли не знать! Тем более интересуюсь. Стою не дышу, скоро, думаю, опознает его. Всего бы тютельку понаблюдать, да подвалила сестра-бюрократка и в коридор меня, как щенка.

Подведя Стася к пустующей заветной скамье, Оксана не умолчала о негласных ее обладателях, о том, как преданно вел и ведет себя «Ромео с велосипедом». Недавнее прибежище примечательной пары, его зеленое окружение — кусты боярышника, молоденький вяз — все вместе свято хранило возникший здесь микроклимат, настраивало на не свойственный больничному климату лад. Процитировала Ангелину Самсоновну — не ее, а Шекспира — насчет повести, что печальнее всех.

— Может статься, их минует печаль, — раздумчиво произнес Станислав. — Она обязана выжить. Ради него.

— И вы с тем же!

— С чем? — Снял очки, протер их смявшимся в дороге платком. Оксана мельком проверила, симметрично ли расположилась на ее стриженой голове шелковая косынка.

— Повторяете за нашей интеллигенцией. Ну, которая подсказала насчет кувшина. Она не только превзошла все науки, она знает наизусть тьму стихов. Не человек — ходячая библиотека. Верней сказать, полулежачая. От опухоли она здесь отделалась. Надолго ли, не мне ворожить. За что ручаюсь — протяни она до ста лет, склероз ее обойдет. Память завидная. Ко всему подберет научный пример. Сидим мы с ней вчера у фонтана, говорим про воздействие душевного состояния на больной организм — она мигом подкидывает примеры из древности. Вот слушайте! Когда-то там, во времена седой старины — так она выразилась, — в Салерно, где-то в Италии, была основана первая в Европе медицинская школа. Сказать их девиз? — Оксана откинулась на голубую спинку скамьи и отчеканила: — «Доброе настроение — это единственный врач, который еще способен прийти на помощь, после того как с недугом не справилась медицина».

— Настроение! Воля к жизни! Проверено в Отечественную войну.

— Не только в войну. — Пришлось потесниться, дать место двоим. Подсели костлявый истощенный мужчина в казенном халате и чистенький юноша в свитерке — скорее всего сын. — Эх, Стась! Если бы все зависело только от настроения, лечили бы запросто увеселительными таблетками.

— Запросто! — мрачно процедил сквозь зубы костлявый и так же мрачно откашлялся. Кашель был нехорош. — То-то домик сложили вон там на отлете. — Жестом заставил Станислава привстать, поглядеть. — Обязательный придаток к больнице. Назначение понятно?

Снова покашлял, хотел дальше порассуждать, но Оксана опередила:

— Стась, вглядитесь в третий этаж. Наша палата и ваша сирень. А на втором окошки по всему фасаду закрыты, сообщают: у нас выходной, экстренного ничего не стряслось. Пустота, сплошная стерильность. Сквозь стекла не то что комарику — микробу не залететь.

— Ленинградские микробы умеют летать? — Стась прибег к юморку.

Измученный кашлем мужчина шуток не принимал. Сыну, иллюстрируя Оксанины слова, указал на строгую линию окон второго — страшного — этажа. Пояснил, что в определенные дни и часы линия эта отсюда, со скамей, видится светло-фиолетовой, мертвенной. Лучше отворачиваться, чтоб не резало глаза. В хирургии светильник бестеневой. Его световые пучки устраняют помехи от затененных предметов.

Оксане невольно привиделся тревожный завтрашний свет над столом, напоминающим гроб.

— Стась, как выглядели осветительные ракеты? Вражеские. В ночи.

— Резко. Пугающе. Отвратительный вид.

— А в мирной жизни приманчив любой огонек. Всегда за освещенным окном лично мне чудится безмятежное существование. Даже из поезда ловишь ласковый свет, колыхание теней.

— Уютик, — поморщился костлявый мужчина. — Мы тут с одним пронаблюдали третьего дня вон с той лавочки. Картина, надо сказать… Под теми нежилыми окошками, под операционной, где было с избытком теней и резкого света, вышагивал полковник в годах. Вперед-назад, вперед-назад. Не час и не два. Глаза опущены, но коли порой поглядит вверх, то они у него словно две раны. Иногда вдруг пригнется, сгорбится, будто над головой снаряд просвистел. Мы после узнали: у полковника оперировали жену. Он шагал и шагал, весь извелся, но надежды все-таки не терял. А жена его, как потом оказалось, умерла под ножом. Персонал выражается: не вернулся солдат с поля боя. — Покуда говоривший прокашливался, у Оксаны болезненно зароилось в уме: операционное поле… — Совсем, говорят, согнуло полковника, а на фронте, говорят, отчаянный был, заработал Героя. — Примолк, растер себе грудь. — Веди в палату, сынок.

Остались со Станиславом вдвоем.

Посидели в молчании. Оксана нагнулась, приметив среди травинок высокий стебель с тонкими ответвлениями в мелких белых цветках. Обломав его, стала встрепанной верхушкой водить по щеке.

— Когда вы в последний раз говорили с Полуниным?

— Вчера среди дня. Сегодня по приезде звонить не рискнул: как-никак выходной.

— Вчера так вчера. Выкладывайте.

Неуклюжим щелчком стряхнул муравья с рукава халата Оксаны. Откликнулся неохотно:

— Чего там выкладывать!

— Его авторитетное мнение. Только честно, мой друг.

— Честно? — Снял на минуту очки. Не для того, чтобы их протереть, а неосознанно обороняясь от Оксаниного взгляда в упор. — Как сказать… Абсолютно убежден в конечном успехе, не велел волноваться.

— Так уж не волноваться? — испытующе взглянула на Стася. — Хотелось бы знать, какой такой ветер — не попутный, а сильный, порывистый — погнал вас из дому на вокзал, из поезда на цветочный базар, ну и на Каменный остров?

— Ветер веры, надежды… — осекся, чтоб не добавить «любви». Сделал попытку перевести разговор на юмористический лад. — Налетело сильное порывистое желание — определим его силу в шесть баллов, — желание приземлиться на скамье небесного цвета, вручить вам сводку о Маше.

— Она не в курсе моих… этих самых дел?

— Ни в коем случае! Нет! — Спохватился, не выдал ли истинность положения столь испуганным «нет». — Машенькин курс — предстоящие выпускные экзамены. Глупая… Боится их, как чумы. Ее выражение.

— Вот уж не считала свою дочку трусихой. Главное — как чумы! — Подняла с дорожки камень-голыш, подбросила и поймала. — Как раз о чуме мне бестужевка выдала целую лекцию. Вернее, о чумной эпидемии на Руси. Дело, конечно, давнее. Жил тогда один военный врач, родом, между прочим, из Петербурга. Звали Данилой, фамилия длинная, не упомнишь. Но факты какие! Этот Данила работал на эпидемии и вызволил, вырвал у смерти сколько-то совсем обреченных людей. Как? Каким чудом? Он пояснял: нельзя давать страху овладевать человеком, подавленная психика снижает сопротивляемость. Врачи обязаны добиться, чтоб население не относилось к чуме как к божьей каре, к неотвратимому бедствию. Вы слышите, Стась?

— Население населением, надо мне за Машу приняться.

…Станислав распрощался. В палату пробралась Настя. Не сумела прикинуться беззаботной, обняла подругу, словно перед долгой разлукой. Затем вошла в норму, убрала с Оксаниной койки отвергнутую Зоей полупривядшую гроздь. Шумно одобрила ветки сирени, втиснутые в банки-бутылки у нескольких изголовий. Еще шумней восхитилась содержимым желтого кувшина.

— Твой постарался? Мой тоже иной раз как размахнется — вся квартира в цветах!

— Что значит «твой»?

— Прошу прощения, обмолвилась. Ладно, ладно! Классный выбрал букет.

На клеенке стола, обставленного разномастными стульями, поигрывал выпуклыми боками массивный алюминиевый чайник, из носика которого бойко выбивался парок. Рядом с чайником вскоре оказался кувшин, переброшенный Настей с окна. В окружении тарелок залиловела сирень, перекрывая своим ароматом запах вермишелевой запеканки.

— Как вас там, посетительница, надо совесть иметь! Давно пора по домам.

— Погодите минутку! — вскинулась Настя. — Дайте я ей счастье найду. Ладно, ладно! — неизменная присказка Насти. — Видите, ухожу. А ты, — звонко поцеловала Оксану, — не теряйся. Непременно сыщи о пяти лепестках. Самая проверенная примета.

Вот и Настя ушла. Несмотря на ее строгий наказ, Оксана не сразу пустилась на поиски счастья. Прикинулась задремавшей, чтобы не дать втянуть себя в разговор. Не заметила, как Зое давали снотворное, не уловила, когда погасла голая лампочка, свисавшая с потолка. С наступлением тишины подошла на цыпочках к столу, к широкогорлому кувшину, бережно высвободила из толщи букета тугую пышную ветвь, почти не утратившую утренней свежести…

На щербатом подоконнике заблагоухала сирень, прося позабыть о больнице; о том же говорил пустующий сад, все его деревца и травинки. И небо над ним. В свете белесого вечера, предвестника нетемнеющей ночи, можно было без особой натуги считать лепестки. Пять. Еще пять!

Счастье?

Можно надеяться?