За окнами все той же палаты раскинулась блеклая белесая ночь. До истинно белой, воспетой поэтами, Оксане еще надо дожить.

Дожить! Не случайное здесь слово. Так и следует понимать.

По твердо установленному режиму давно полагается спать. Обитательницы иных коек примолкли без просыпу до утра; есть такие, что часто постанывают во сне; есть мастерицы ворочаться. К Оксане сон не идет, она невесело уставилась в потолок, в голую висячую лампу с чуть видными бликами на выпуклости стекла. Электричество выключено — выключайте мысли и чувства.

Однако попробуй забыться.

Прошлую ночь Оксана видела сон. Будто ее — как была, в казенной фуражке, вся в черном, на петлицах молоточек и шпала — столкнули с платформы на путь. Надо бежать, звать на помощь — язык одеревенел, ноги окаменели. Надо спасаться! Из глубины тоннеля все отчетливей доносится гул. Приближается состав, завиднелись отблески света на рельсах. Головной вагон неумолимо, словно орудийное дуло, устремлен на нее. Спасаться, спасаться! Немедля отступить к «зебре», к контрольной рейке у въезда в тоннель. Но подошвы накрепко приросли к железнодорожному полотну. Помогите, добрые люди! Крик застрял в горле — помощи никакой.

Страшен сон. Не легче и явь.

За что столь грозное бедствие напало именно на Оксану? Могла ли она, как, впрочем, и любая из попавших сюда, заранее вообразить лично себя в подобной немыслимой ситуации? Весь народ преспокойно живет, работает, отдыхает. Причем ни для кого не секрет, что где-то там, для кого-то существуют онкологические — раковые! — больницы. Но именно для кого-то!

И вдруг обрушилось не на кого-нибудь — на тебя.

Упершись локтем в жесткий матрац, обтянутый застиранной простыней, Оксана не сводит взгляда с перечеркнутого оконными рамами клочка ровно белеющего ленинградского неба. Обычно вид этого бледного лоскута давал ей душевный покой, но сегодня его заволокло, похоже, ядовитым туманом. Откуда она взялась, эта дымовая завеса, густо напитанная тоской? Тянет из сада безразличием, холодом, подкрадывается страх.

К кому? К Оксане?

Нет, она этого не допустит.

Откинувшись навзничь, ощутив затылком подушку, Оксана отбрасывает недостойные мысли — Петр определил бы: «отрицательные эмоции». Мог бы подсказать, как с ними справиться.

Взять да смириться? Нет, нет и нет!

При внезапно нагрянувшем шквале, пугающем повороте судьбы, проворачивает в мыслях Оксана, как бы уловив подсказку Петра, главное — не поддаться страху, с поднятой головой оценить обстановку, найти точку зрения. Что за точка? Какие пути-дороги могут к ней подвести? Принесет ли она облегчение?

Пригорюнившись, уткнешься в подушку, она накаляется под щекой. Перевернешь ее, жаркую, ублажишь лицо холодком, а там, глядишь, щеке опять горячо. Дело представляется так: над всеми, кто сюда заброшен судьбой, нависло черное облако. Для многих оно, чего темнить, зловеще и беспросветно, сквозь него не брезжит надежда на долгое пребывание на земле.

Земля. Несказанно прекрасная. Хороша и своим зеленым убором, и зеркалом вод, и свежим снежком. Лечь в нее до срока несправедливо.

Невозможно угомониться, трудно сдержать слезы.

Стоп! Становись человеком! Вспомни, какие стихи о блокаде читались вчера здесь, у окна:

Стой же. Вообрази всамделишную черную тучу, вспарываемую фугасками, артиллерийским огнем. Представь блокадников — непрестанные обстрелы, голодная смерть… Теперь возьми наших защитников в Отечественную войну. Миллионы солдат, многие совсем еще мальчики, не успевшие толком пожить, узнать радости любви и отцовства. Им было с руки погибать? Однако не ныли. Случалось, с песней — не со слезами же! — поднимались в атаку, шли на врага. Знали, что далеко не всем суждено остаться в живых — речь, возможно, идет о ближайших часах, минутах, секундах… Господи, в этой войне, при возросшем уровне техники, ранения были куда как тяжелей и мучительней, чем во всех предыдущих. Каждого ли сраженного вражьим огнем успевали вовремя подобрать? Да и госпиталь еще не гарантия…

Жизнь фронтовика поставлена на кон. Воин — это фигура, в которую целятся, которую хотят выбить, выкинуть из игры. Не выбить — убить! И все-таки юные, восемнадцатилетние превозмогали смятение и страх. А ты, Оксана Тарасовна? Ты тем более обязана все одолеть.

На том и уснула, не стронув с места подушку.

Утро встретила в новом состоянии духа, словно бы отрешившись от гнета. Пошутила с сестрой, сунувшейся с холодным термометром, пахнущим спиртом. Поприветствовала полусонных соседок, внутренне готовясь довести до их сознания, передать наподобие эстафеты пойманную в ночи точку зрения.

Довести до сознания, помочь продержаться.

В Москве, в привычном своем коллективе, Оксана жила с открытой душой, чем только не делилась с товарищами. И тут не изменит обычаю, возьмется за поднятие общего духа, постарается разрядить атмосферу.

Атмосфера… Расхожее словцо Станислава.

Не считая себя вправе молчать, все же не стала ораторствовать на всю палату. Честь по чести застлала постель, умылась, пригладила вихорьки — зеркальце куплено не напрасно — и пошла между коек. Белейшие полукосынки-получепцы свисали, как флаги, с каждого изголовья. Нужды в них пока не имелось — не профессорский все же обход.

Не обход, не осмотр, но вполне серьезное мероприятие. Подсядет к больной, разъясняет: «Мы с вами не в гестапо попали, мы у своих; нас всеми силами, всеми наличными средствами будут вызволять из беды. Гестаповцы били, пытали, давили на психику, но люди выстаивали и там. Чего скрывать, и здесь не обойтись без страданий, только муки твои стараются облегчить. Боль, насколько возможно, уймут — медицина по этой части в наш век далеко не бессильна. Операции в старину, вы только представьте, делали без наркоза. Это сейчас при хирурге обязателен анестезиолог».

Незаметно переводила речь на бойцов, идущих в атаку. Аналогия действовала по-снайперски.

«Солдатский телеграф», быстротой соревнуясь со скоростью звука, разнес по третьему этажу весть о беседах-пятиминутках, затеянных некой украинкой из Москвы. Как растения могут возжаждать дождя, так люди, придавленные бедой, стремятся вобрать в себя хоть толику бодрости, успокоиться с помощью доброго слова. В самую большую палату потянулись паломницы. Иные лукавили в разговоре с Оксаной, оспаривали все ее доводы, затевали полемику, выкладывали сомнения.

Из желания поспорить или с подспудной целью?

Цель ясней ясного — заставить Оксану изменить их мнение, отклонить; помочь им заручиться хоть крохой надежды. Так и только так расшифровала поведение спорщиц Ангелина Самсоновна. У Оксаны вырвалось:

— Не сладить мне с ними! Сама растеряю, что наскребла, последние силы уйдут. Всем миром сговорились меня по зернышку расклевать.

— Тоже разгневалась… Ну препираются, ну жаждут услышать опровержение. Поняли, наконец?

— Добьются, что утрачу веру сама.

— Не утратите. Помогайте держаться другим. Огонь не гаснет от того, что от него зажигают другой.

Операцию назначили на понедельник. С субботы Оксана окончательно овладела собой. Мобилизовалась не столько в помощь медперсоналу, сколько в поддержку себе. И еще ради тех, кого ожидает сходное с ней, кто реагирует сочувствием и испугом, не спускает с нее настороженно-взыскательных глаз. Наблюдайте, пожалуйста! В подошедшую решительную минуту больная Пылаева, сохраняя спокойствие, растянется на каталке и отчалит на второй — тот самый! — этаж. Спустят вручную по лестнице — лифтов-то нет! В операционной надо как ни в чем не бывало встретиться взглядом с Полуниным, уже, наверно, натянувшим на прославленные свои руки стерильные резиновые перчатки; глянуть на человека, готового взяться за хирургический инструмент. На посту и анестезиолог, который Оксану заранее осмотрел и которого в свое время Зоин «золотой» муженек чуть не сбил с ног, всучив нянечке для передачи убийственное письмо и бросившись наутек.

Воображение рисует картину, как завтра ее, укрытую простыней, доставят в операционную на каталке. Все бело, все блестит. Ассистенты и сестры в марлевых масках. Здравствуйте, примите привет. Здравствуй и ты, стол на высоких подпорках, длинный, как гроб…

— Больная! — задремавшую было Оксану трясут за плечо. — Расчухивайся! Сведу тебя в ванную. — У санитарки на плече свежее махровое полотенце. Сама круглолицая, ямочки на щеках. — Намою тебя, а там отдыхай. Наобедать тебя наобедают, ужинать не мечтай, побалуешься чайком. Завтрева и вовсе сволокут натощак.

Мыться так мыться — не грязной же помирать. В палату Оксана воротится с высоко поднятой головой, хотя и с встрепанными мокрыми волосами.

Вернулась, легла. Воспользовалась расческой — вокруг полно посетителей, по случаю выходного пускают с утра. Ходячие больные — на то они и ходячие — прогуливаются с гостями в саду. Какие у Оксаны могут быть посетители, коли у Насти, как нарочно, дежурство и некому ее заменить. Храбрись — не храбрись, сегодня как никогда нуждаешься в общении с родной душой. Сердце захолонуло — вот бы Станислава сюда!

Вот бы Стася!

Он взял да вырос в дверях. Обман зрения? Призрак? Нет, всамделишный Стась — очкарик в полосатой рубашке. Пересекает палату свойственной ему одному неровной походкой; губы растянуты робкой мягкосердечной улыбкой, также свойственной только ему одному. Приближается, протягивает букет невиданной пышности, немыслимой красоты.

На всю палату заблагоухало сиренью, в помещение, полное тяжкого больничного духа, ворвались свежесть, волнующий аромат. Не будь помехой всеобщее любопытство, Оксане бы не сдержаться, так и подмывало припасть к сильному, доброму, обещающему поддержку плечу. Не припала. Позволила себе лишь слегка приподняться, взять букет, окунуть в него разгоревшееся лицо. По ощущению разгорелось, по виду вряд ли сумело зарозоветь.

В каждой грозди сирени, в каждом соцветии, если откинуться, рассмотреть, переливались прохладные блистающие росинки. Казалось, ветви только что отломили с куста.

— Садитесь, Стась! Вы откуда свалились?

— Откуда мне взяться, если не из Москвы?

— Прямо с вокзала?

— Поначалу на рынок. Пассажиры в вагоне сориентировали: на метро от площади Восстания до Владимирской. С букетом не сплоховал?

— С вами, Стась дорогой, — расчувствовалась Оксана, — отныне во веки веков будет связан волшебный запах сирени. — Прикрыла глаза, медленно втягивая в себя бодрящий аромат, а в уме пронеслось: долгим ли будет ее век?

— Цветы просятся в воду, — вмешалась Ангелина Самсоновна. — Вот же на подоконнике пузатый кувшин, из которого ваша очаровательная Настасья по очереди оделяла нас морсом. Она у вас с размахом — подружка!

— Заботлива, — подхватил Станислав. — Я ее характер по телефону усек.

— Не она ли вас вытребовала ко мне?

— Самолично сообразил.

Достал с подоконника объемистый, но на удивление легкий кувшин — в обиход уже входила пластмасса — и, не покидая палаты, подставил его под струю умывальника. Неохватная охапка, как ни пыхти, целиком не вместилась даже в столь широкогорлый сосуд.

— К чему ее заталкивать всю? — встала с койки Оксана. Отъединила ворох лиловых ветвей, часть разложила по тумбочкам, часть сунула в руки. Со всех сторон понеслось:

— Спасибо вам!

— Спасибо вашему гостю!

Зоя к себе посетителей на ждала, чужих гостей окидывала насупленным взглядом. Обнаружив на тумбочке любовно отобранную пахучую упругую гроздь, она с плохо сдерживаемой обидой — не на дарительницу, на весь белый свет — переложила цветы на койку Оксаны.