Велико разнообразие жизненных ситуаций на нашей грешной земле. Кем-то сказано: нет такой ямы, над которой не сияло бы солнце.

Ежевечерне в больничном саду наблюдалась удивительная для данного месторасположения, хватающая за сердце картина — нескрываемое счастье двоих. Простодушная парочка вызывала одновременно и уважение, и острую жалость; отсюда общее стремление оберечь ее. По негласному сговору за ними двумя закрепили стоящую на отлете, прилегающую к внешней ограде скамью. Была она обшарпана не меньше других, зато замаскирована основательней. Скамью обступала густая посадка боярышника, сверху, как бы неся охрану, склонил дымчато-зеленую крону молоденький вяз. На деревянных сиденье и спинке подрагивали узоры — отражение трепета распускающейся листвы. Главное очарование данного уголка заключалось в колдовской его миссии — быть приютом наивной юношеской любви.

Парочка, пара… Как выглядел он, если прикинуть на глаз? Рядовой рабочий парнишка. Держится независимо, разве что иной раз во взгляде просквозит растерянность, беззащитность. Прикатывал на свидание к ней непосредственно с завода, со смены; прямиком из-под душа, о чем сообщали не успевшие высохнуть вихорьки. Неизменный транспорт — видавший виды велосипед. Можно было не сомневаться, юноша гнал по улицам своего железного скакунка, не жалея ни его, ни собственных сил. Зато в больничный сад в паре с велосипедом входил неторопливо, с некой долей торжественности. Сумка через плечо, предназначенная, похоже, для инструмента, всякий раз хранила что-либо вкусное, добытое, разумеется, не браконьерским путем. Из верхнего кармашка спортивного покроя тужурки частенько выглядывали три-четыре венчика скромных цветов, призванных оживить скучное серое одеяние, хотя она и без прикрас была на редкость мила: худенькая, прозрачная, отягощенная толстой темно-русой косой, старательно заплетенной к ожидаемой встрече.

Их посетительский час длился куда дольше часа. Сидели неотторжимые друг от друга, пальцы нежно переплетались. Ее тонкие, восковые, его загрубелые, крепкие. Сидели и шептались. Порой замирали в молчании. Издали казалось, вовсе перестали дышать. Наблюдающие за ними задавались вопросом: соображают ли несмышленыши, в какой степени беспощаден ее недуг, насколько зыбко их превеликое счастье?

Вряд ли соображали, вряд ли придавали значение. То, что между ними вершилось, ставили превыше всего.

«Несмышленышей» приметила выпущенная наконец-то на воздух Ангелина Самсоновна. В первую же свою прогулку она пристроилась вместе с Оксаной на бетонном ободе бездействующего фонтана. Порадовалась чириканию воробьев, их вертлявым головкам; сорвала веточку вереска; сидела, жадно вбирая в себя запахи травинок, земли — одуряющее дыхание природы.

Две недвижные фигурки, осененные нежной листвой, могли сойти за скульптуру, за творение ваятеля. Ангелина Самсоновна, обернувшись в их сторону, тихо произнесла:

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте. — После длительного молчания, прижимая руки к впалой груди, словно стремясь удержать в ней запас кислорода, раздумчиво молвила: — Не исключено, что этот Ромео с велосипедом принесет ей спасение.

…Обследование Оксаны подходило к концу. Сомнений не оставалось — впереди операция, к ней уже начата подготовка. Яков Арнольдович не темнил, сказал, что предстоит сложное хирургическое вмешательство. Правда, тут же бросился успокаивать: болезнь захвачена в зародыше, вовремя, все шансы на то, что мы с вами — мы с вами! — вытащили счастливый билет. Обещайте не поддаваться хандре или панике, быть достойной Петра. Мобилизуйтесь на то, чтобы помочь медицине.

Не поддаваться, помочь.

Немыслимо упомнить мудреные обозначения лабораторий и кабинетов, куда твой приход предваряет «история болезни» с паспортными сведениями на первой странице, видными сквозь прозрачную половину обложки. Остальная информация доступна лишь медперсоналу. Пылаева Океана Тарасовна послушно являлась в указанное ей помещение, а ее «история» раз от разу вбирала в себя новые анализы и заключения.

Как-то при подходе к мужскому отделению, которое следовало пересечь по пути, Оксана невольно попридержала свой размашистый шаг. Долговязый мужчина у самого поворота подстерег расфуфыренную донельзя посетительницу и гневно ее распекал. Та стояла, накинув на кричаще цветастое платье белый халат, выданный внизу в гардеробе. В вырезе платья посверкивала цепочка, украшенная блестящей, похоже драгоценной, подвеской. Сам мужчина, как и все здешние пациенты, был облачен в унылое, серое. Даже цвет его длинного худого лица казался именно здешним, казенным. Под глазами, под стать общему виду, уродливо набрякли мешки. Зато женщина, которую он учил уму-разуму, никак не соответствовала мрачной окружающей обстановке. Сверхъестественно свежая — пожалуй, не обошлось без румян, — овеянная тонким ароматом духов, перекрывшим устоявшиеся местные запахи, она и Оксану сумела озлить; та мысленно определила: вот фифа!

— Вам не совестно? — долбил «фифу» больной. — Всякий раз черт-те как разоденетесь, размалюете физиономию, когда ваш законный…

— Что мой законный?

— Неужто не в курсе? Овдовеете, тогда и красуйтесь в свое удовольствие. А пока удержались бы — грех!

Женщина дернулась:

— Больше всех в курсе! — Из ее жирно подведенных глаз брызнули, полились горькие слезы, просекая черно-синими извилистыми бороздками ненатурально розовое лицо. — От меня врачи не вправе скрывать. Знаю все! Понимаете — знаю! Но уж ему догадаться не дам. Он мне верит, он будет спокойный, покуда сама, не дай бог, не сорвусь, покуда достанет воли прикидываться веселой, наводить на себя эту распроклятую красоту. — Скомканный мокрый платок, отороченный кружевцами, размазал косметику по вздрагивающему лицу. Спохватилась: — Где тут можно умыться? И еще… мне воды — таблетку запить. Спасибо, найду. Но ему, смотрите, ни звука! — Дробно застучала по стершемуся линолеуму изящными каблучками.

Долговязый с уважением поглядел ей вслед:

— Ну и женщины нынче пошли. Посильнее мужчин.

В палату, в зал, скученно заставленный койками, на ту из них, которая со вчерашнего дня пустовала по соседству с Ангелиной Самсоновной, — выписали одну, велев являться на облучение, — Сергей Петрович пристроил новую больную — сама с вершок, голова с горшок. Большеголовой выглядит из-за обилия черных, приправленных сединою волос, забранных в пучок непомерных размеров. Насуплена. Лет около сорока. У входа в палату уперлась, палатный ее чуть не силой втянул.

— Сюда, коллега, сюда. Отдыхайте. Утречком мы вами займемся.

— Ваше дело, — сиплый голос прозвучал равнодушно.

— Колебания оставлены дома?

— Выходит, оставлены.

Сергей Петрович с неуклюжей лаской тронул плечо, утонувшее в широченном, неподходящего размера, серого, как здешние стены, халате. Что-то пробурчал, нагнувшись к уху, крохотному по сравнению с пучком. Невнятное бормотание онколога вызвало сдержанный ответный кивок. На том и расстались.

Ангелина Самсоновна выждала, пока новенькая рассует внутри тумбочки свой нехитрый припас, и не удержалась, спросила:

— Простите, вы врач?

Та просипела, не сделав усилия оглянуться:

— Дерматолог.

— Легли пообследоваться? — Достала застланную миллиметровкой обувную коробку, поискала в ней, чем бы угостить дерматолога. Укоренившаяся привычка. Бывшей блокадницей непрестанно движет желание кого-нибудь накормить. К еде полна глубокого уважения, к вещам лишена всякого интереса. Можно судить по любой мелочишке, принесенной, прихваченной из дому. Старой закалки интеллигенция — ни тени мещанства. — Подкрепитесь, прошу, — протянула прослоенный корицей бисквит. — Завтра утром, когда вами займутся, всякий аппетит пропадет.

— Представляю… Согласно здешнему уставу заставят все заново перетерпеть. — Засипела, наморщила лоб. — Где логика? Не понимаю… Как будто клиника, где я работаю около двадцати лет, не способна своими силами разобраться.

— Разобравшись, дали направление сюда?

— Немедленно! Не откладывая!

— Кто же такое откладывает?

Головастая поправила тяжелый пучок, уперла локоть в подушку и, повернувшись к Ангелине Самсоновне, доверительно выложила все о себе. Что значит бывалая лекторша, педагог — благодаря присущей ей благожелательной интонации с первого раза любого разговорит. Ее собеседница не скрыла охвативших ее поначалу сомнений. Узнав о диагнозе, решительно отреагировала: слышать не хочу, ни за что! К чему лечиться, подвергать себя мучительной операции, когда от рака никакого спасения нет!

— Вам это точно известно?

— Так я считала. Не я же одна… Даже в нашей среде бытует подобное представление.

— У медиков?

— Чего удивляться! Отошли времена всеобъемлющих земских врачей. Усложнилась диагностика, обогатилась наука, сузились специальности. Возьмите меня… Велят ложиться в больницу, а я упираюсь, гублю себя по собственному невежеству. На мою удачу, друзья проявили настойчивость, заставили, и не раз, побывать в Институте усовершенствования врачей. Наслушалась лекций на специальную тему, насмотрелась всяческих иллюстраций, графических изображений — все же кое-что смыслю. Покопалась в статистике…

— Ну и как?

— А вот так! Раз пришла сюда, значит, не безнадежно!