Трамвай, как было обещано Настей, любезно доставил их к дому, застопорил прямо у подворотни.

— Двор темноват.

— Для ленинградцев привычное дело. Зимой в небольших квартирках — они выходят во двор — чуть не с утра в комнатах сумрак. Не удивляйся, поведу тебя с черного хода: домоуправу ударило в голову парадные позапирать. Пошли! — На лестнице пахло мокрым бельем и чем-то горелым. Настя с подчеркнутой легкостью несла далеко не легкий багаж; глянешь, порхает с этажа на этаж — бабочка, птичка! А этажи высоченные, если по нынешней мерке. Стучит каблучками, заговаривает зубы Оксане: — Домище этот в старину называли доходным, домовладельцы с каждой квартиры имели очень даже приличный доход. Нашу, шестикомнатную, окнами смотрящую, кроме кухни да горенки для прислуги, на светлую улицу, занимала всего одна пара — вольготно жилось! Стоп, объявляю минутную передышку. — Подметила, что Оксане и с пустыми руками трудновато дается подъем. Далеко ли то время, когда они дружной парочкой гоняли без отдыху по Москве, включая в осмотр кроме вестибюлей метро Третьяковку и конечно же Красную площадь! У Мавзолея Оксана вдохновенно рассказывала, как довелось быть участницей народного ликования в День великой Победы. Чего ни коснется, глаза и щеки горят… А сейчас ровно погашенная свеча. — Ну как, отдохнула? Остался всего лишь этаж. Ахнешь, что за хоромы! Старые хозяева после революции умотали в Париж, их жилплощадь распределили на три семьи, две комнаты отвели родителям моего муженька. Сам он, ясное дело, тогда еще не появился на свет.

— Он в плавании?

— А где ему быть? Ничего… Сейчас отдохнешь.

Оксана насупилась: обращается как с больной.

Стась хорош — и здесь навел панику. Поднатужилась, единым духом одолела оставшийся марш.

Прежде всего их встретила кухня, свободно обставленная тремя шкафчиками-столами. Затем коридор, ширине которого нельзя было не удивиться, как и наличию по всей его немалой длине заковыристого карниза.

Настя махнула рукой:

— Ну их к богу, излишества. — И пригласила: — Пожалуйте мыть р-руки, оцените излишества на столе.

Вышитая скатерть, черно-красная расписная посуда, еды навалом. Так в этом доме, наверное, принято встречать хозяина из дальнего рейса.

— Больно уж расстаралась, — сказала Оксана. Настя довольно хмыкнула и, подмигнув, отправила в рот ломоть колбасы.

— Добрые гости, и мы поживимся!

Гостья не подхватила веселого тона:

— На меня не рассчитывай. Не по моим аппетитам.

— Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Бывало, как уплетала!

— Теперь, согласно моде, не позволяю себе раздобреть. — Согласно моде… Точно таким был ее ответ докторам.

Из рьяно начищенного кофейника струился парок. Настя за ночь проголодалась, уписывала вовсю. К ее широкому гостеприимству Оксана отнеслась безучастно; чтоб отвязаться, сжевала бутерброд с ветчиной, по совести оценила лишь кофе.

— Хозяйку не след обижать. Попробуй домашнего пирожка.

— Не лезет, сыта. — Проявила повышенный интерес к покрытому позолотой якорю, висящему на стене.

— Не евши сыта? — Настя подперла ладонью скуластенькое лицо. — Что с тобой сталось? Выкладывай как на духу.

— Со мной? — не сразу отозвалась Оксана. — В каком смысле? — уловила в собственном голосе фальшь и запнулась. Что там выкладывать «как на духу», коли ничего толком не установлено! Если верить Стасю, все должно обойтись, мало ли в поликлиниках перестраховщиков. На работе все в один голос: у врачей пошла привычка до смерти напугать, а после козырять, что спасли. Подобное приключилось с обходчицей Лыскиной, было и с Гореловым — помощником машиниста. Хватили, бедные, страха, зато уж радовались потом! — Рано, Настя, панику разводить. Меня сюда, к здешней знаменитости, спровадил дружок Петра; война свела их троих. Наш Полунин всем врачам врач. — Повторила выражение Станислава, мысленно воспроизвела его голос, сердцу стало теплей.

— Запсихуешь, покуда великая знаменитость будет в тебе разбираться: ему, поди, интересно. Я бы нипочем не далась. — Хватила ребром ладони о край стола; отозвались сочувственным звоном черно-красные чашки. — Слышь-ка, никуда не ходи.

— Вовсе не являться в больницу?

— А что в ней хорошего?

— Ну… медицина…

— Хвали море, а сиди на берегу.

— Сидеть сложа лапки?

— Главное, не попасть к тем искусникам в лапищи. Затерзают анализами, последние силы на процедуры уйдут. Одним словом, не отобьешься. Им бы завлечь человека на стол. — Сняла с тарелки столовый ножик, выразительно им покрутила, демонстрируя зловещий блеск хирургических инструментов. Лезвие, задев кофейник, издало предостерегающее стенанье.

— Так уж обязательно резать?

— Не без того. А коль обойдется, потравят лекарствами, в два счета под облучение пхнут. — Отбросила нож. — Не пущу я тебя!

— А что скажу на работе? Ведь официально отпрашивалась, получится, наврала.

— Никакого обмана! Честь по чести сходим к гомеопату, они любую хворь снимают крупинками. Снимут — у тебя готовый отчет.

— Верно, вылечат?

— Мы и тут знаменитость найдем, повыспрошу адресок. Согласна?

Оксана отвечает несмелой улыбкой. Плохо ли, взамен больницы крупинки? Ни вкуса, ни запаха. От тебя требуется тютелька в тютельку отсыпать сколько положено в горсть — и глотай. Прием минута в минуту. Пожалуйста! За что тебя хвалят на производственных совещаниях? За точность. За четкость. Для крупинок твой организм, можно сказать, от рождения подготовлен.

В мысли прокрался рассказ Петра об одной интересной лекции. Профессор в аудитории не то чтобы категорически отвергал гомеопатию, не то чтобы хаял ее. Кое в чем принимал, но авторитетно подчеркивал: при некоторых заболеваниях гомеопаты наносят непоправимый ущерб, порождая потерю времени, промедление. В результате неоперабельность. Почему-то Стась, всей душой ей преданный Стась, о крупинках ни разу не заикнулся.

Поразмыслив, Оксана отрицательно повела головой.

— Нет, не миновать мне больницы. В моем случае не приведи бог запустить.

— Какой-такой случай? — Настя невинно расширила ярко-карие с искорками глаза.

— Не прикидывайся, хитрюга, был же тебе звонок из Москвы.

— Подумаешь… Намекнул на какие-то подозрения.

— От подозрений надо поскорей избавляться, чтобы не мучиться зря. Для того и решилась обратиться к Полунину. Едем, вставай!

— Ехать? Туда? Ну собирайся.

Оксана засуетилась.

— Хорошо бы нам его у входа перехватить. — Настя втащила в комнату фибровый чемодан; среди плотно утрамбованных вещей и вещиц был отыскан черный, большого формата конверт. — Просвечивание, — пояснила Оксана. — Старательно запечатали. Будто я его собираюсь вскрывать.

— Идея! — большеротое скуластенькое лицо оживилось. — Давай-ка рассмотрим снимок на свет.

— Ты и в рентгене соображаешь?

— Как-нибудь разберусь. Не сама ли моей хваткости удивлялась?

— Вот что, хваткая, доставляй меня на Каменный остров без проволочки. Я сдрейфить могу. Я-то не каменная.

— Пожалуйста, едем, — Настя надула губы. — После пеняй на себя. Мне что? — дернула плечиком. — Дай только перекину все из комнаты в камбуз, не ты ли презираешь растреп? Продовольственный запас свалю в холодильник, посуду в мойку. Ладно, ладно, без твоей помощи обойдусь. Отдохни покамест в каютке, — так Настя величала их с корабельным механиком уютную спаленку. — На подоконнике за кроватью увидишь журнал.

— Что-то, Настенька, не до журналов.

— Поинтересуйся обложкой.

Обложка «Огонька» ярко и глянцевито воспроизводила наземный вестибюль той самой станции, где Оксана была начальником, когда к ней прикрепили Анастасию Грачеву «для введения в курс». Вид знакомых колонн и алое «М» резанули прямо по сердцу: вернется ли? будет ли работоспособна? Безучастно рассматривала толпу. Неважно, кто тут рабочий, кто летчик, актриса или студент. Все они — пассажиры, пассажирский поток. Всем куда-то по делу, спешат с зонтами, портфелями, сумками, с пачками книг. Первый план на обложке занимала фиолетовая мамаша с оранжевым малышом на руках, а заметней всего надутый воздухом шарик с ослепительным бликом на зеленом боку.

— Этот номер доставили только вчера! — выразительно крикнула Настя. — Понимай как приветствие лично тебе. Подгадали к приезду. Считай, неспроста.