Снова длинный томительный путь, снова Настя в роли ретивого экскурсовода. Не тот у нее характер, чтоб замечать Оксанино безразличие.

— Завидный скверик? Так бы и сойти посидеть. А было прямое попадание фугаски, от дома остались сплошные развалины, жутко глядеть. Сейчас по-мирному зелень да ребятня. Стой, памятник! Забыла кому.

— Не вскакивай. Он же гнется — конверт.

— Ничего твоему рентгену не будет. — Орет на весь трамвай про рентген! — Мы же в папку его. — Щелкнула по твердому тисненому переплету. — Муж из заграничного порта привез. — Насчет заграницы и муженька тем более во всеуслышание. Про сумку, и на этом спасибо, догадалась намекнуть шепотком: — Свою стереги.

Оксана и без подсказки все время настороже. В лакированную сумочку с надежной застежкой припрятаны выданные поликлиникой на руки секретные сведения о ее организме. Определенно на бланках, определенно с круглыми печатями. В той же сумочке деньги, изрядная пачка. За утренним кофе условились, развязавшись с Полуниным, посетить ДЛТ и Гостиный двор. Надо бы узнать, существует ли еще «смерть мужьям». Настя, помнится, расписывала московским товаркам расположенный где-то на их замечательном Невском тоже замечательный магазин. Женский трикотажный товар. Его странноватая кличка была вызвана малодоступными ценами на изящные костюмчики, платья, на блузки редкостной красоты. Все исключительно модное, первосортное! Настины слушательницы, одетые по уставу — в кителя и фуражки, — жадно впитывали ее похвальбу.

Хотя, по правде сказать, многих коробило от прозвища магазина. Задевало тех, кто мужей никогда не имел, и тех, кто имел, да, подобно Оксане, лишился.

Проезжая мост через Невку, встали, поспешили на выход. Остановка — «Каменноостровский». Стоп! Следовало, сойдя со ступенек, не мешкая пересечь линию рельс, успеть проскочить до очередного потока транспорта.

— Тебя, Оксана Тарасовна, не поймешь. То подгоняла, то притормаживаешь.

— Не спешите торопиться, — отделалась Оксана присказкой, пущенной кем-то из ее рабочего окружения. — Постой, это он, тот Каменный остров? — Вдали раскинулся светло-зеленый массив. Легкий, сквозной. Петр бы определил: акварельный.

— Он, он. Пошли. Тьфу, опять проморгали. — Помехой стали два встречных, медленно ползущих трамвая. — Раз уж застряли, пользуйся проволочкой, влево гляди. Там за мостом историческая магистраль. Поняла? При дедах звалась Каменноостровским проспектом. В революцию окрестили улицей Красных Зорь. Потом, естественно, стала проспектом имени Кирова, здесь Сергей Миронович проживал до последнего дня. — Умолкла, попригасли искорки в карих глазах, лишь концы шелковой парадной косынки, чуткие к дуновению ветра с реки, продолжали свое беспечное трепыханье. Ткнулась Оксане в плечо. — Была у меня мечта родить дочку, назвать ее Кирой. Не выйдет, не обещают врачи. За что мне такое?

— За что? — с горечью отозвалась Оксана. — Про всякую хворь так думается: за что? — Отмахнулась от темы, словно от надоедливой мухи. — На наших деревьях листва попышней.

— Это покамест. Несовпадение климата. Весна и лето у нас чуток отстают. К примеру, питерская клубника не спешит созревать, у деревьев тоже собственная повадка. В Москве небось окончательно распустились, а наши пока еще в дымке. Зато, очнувшись, опередят по многим статьям. Зелень станет пышной и сочной. Увидишь сама.

— Как увижу? Ты что! Имею надежду сегодня же наладиться домой. Пойми, у меня Маша одна.

— Верно, матери в горячую школьную пору задерживаться не след. А дочке наказ: когда она тебе внученьку принесет…

— Да ну тебя! Так сразу и принесет.

— Я не сказала — сразу. Но если случится, дайте ей имя Кира. Лично прошу. От имени своих земляков.

— А если внук?

— Тогда уж Сергей. Обещаешь?

Снова образовалась пробка, затор. Обе в душе погордились, что причастны к подземному транспорту.

— Настя, почему ваша зелень сочней, чем у нас? Вы же к северу ближе.

— На чем Петербург возводили? Целиком на болоте. Ох и кляли наши метростроевцы, тоннелепроходцы чертов грунт, чертовы плывуны. — Дернула за жакетик. — На что зазевалась?

— Не видишь, киоск! — Прохожих подманивали газеты, почтенного вида справочники и крохотки-сувениры. Пестрели открытки, значки. — Тот самый журнал!

— Именно он! — Настин приметный рот растянулся от уха до уха. — Именно твоя станция! — И верно, под утренним солнцем глянцевито переливались зеленый воздушный шар и фиолетовая мамаша с оранжевым малышом на руках. — Случайно, по-твоему, а?

— Кто знает… — вымолвила Оксана. Петр исправно лишал ее веры в разные, как он их честил, предрассудки. Добился, лишил. И все-таки до смерти хотелось поверить, что твой город — давно уже он твой! — что твоя Москва шлет тебе вдогонку наказ: держись, не вздумай сдаваться!

…На 2-й Березовой Настя зорко следит за Оксаниным настроением. Отступила в сторону от асфальта, сорвала остро пахнущий стебелек, провела им под носом у себя, у Оксаны.

— Чуешь, как вспоена наша землица? Не зря попрыгунья так радуется весне. — Оксане было предложено обозреть прыткую девочку, бегущую вдоль обочины, мелькание ее грязноватой скакалки; оценить, как ритмично скрипят сандалии и легко взвивается свисающий с затылка хвостик волос, стянутый у основания тесьмой.

— Проходите, тетеньки, — маленькая спортсменка любезно обрывает свой бег, пятится к краю дороги, подтягивая на ходу сбившиеся носочки.

Быстроглазая Настя обрывает улыбку, подметив, как неожиданно застыло лицо ее московской подруги. А у той не впервые стучит в голове: тебя не станет, но жизнь продолжится как ни в чем не бывало, будет течь своим чередом… Девочке расти, хорошеть, наливаться силой, как наливаются соками эти вот белоствольные деревья и деревца. Солнцу придется хоть не щедро, но радовать ленинградцев. Проезжим дорогам лосниться, машинам ездить по ним, не нарушая правил ГАИ. Пешеходам ходить, траве колыхаться. А тебе… неужто не жить?

Подошли к трехэтажному зданию. Выглядело оно запущенным и невзрачным: стены в потеках, выщербленное крыльцо. На табличку с названием лечебного учреждения каждая покосилась мельком, ничего в ней вроде бы не разобрав. Дверь отворять не понадобилось: наружу бочком выбиралась заплаканная тучная женщина, прижимая к себе литровую банку явно из-под компота и немытые бутылки из-под молока. Прическа взъерошена, перекрутились чулки. Войдя в вестибюль, Настя взыскательно оглядела Оксану.

— Немедля прихорошись! Полунин определенно видел тебя на фото, где ты в обнимку с Петром. Я-то помню, какая ты там прибранная, нарядная. Заявишься растрепой, великой знаменитости тебя нипочем не признать.

— Так уж и впрямь растрепа?

— А то!

Не успела Оксана пошарить в лакированной сумке, как оттуда возьми да выскочи гребень — и вниз. Зеркальце, наоборот, подпрыгнуло и взвилось, как живое, но и оно в результате хлопнулось о плиточный пол. Упав, навек утратило свое главное свойство — отражающая плоскость густо покрылась трещинками, словно сетью морщин.

— Разбилось! — в ужасе вскрикнули обе. «Дурная примета», — пронеслось у обеих в уме.

Тем временем перед ними возникла сухопарая высокая медсестра. Белая, жестко накрахмаленная одежда, скупость на жесты и на слова — все вместе заставило присмиреть. Тем более что в голосе у сестры хватало металла.

— Посетительский час с четырех, — процедила она. Настя в ответ продемонстрировала все прихваченное с собой.

— Вот вам, пожалуйста, как на духу! — даже раскрыла тисненую папку.

Удостоверившись в отсутствии запрещенной в неурочный час передачи, сообразив, что запрятано в черный большой конверт, медсестра немного смягчилась.

— Вы к кому? Вас приглашали явиться?

— Мы к этому… — сунулась Настя.

— Мне назначил Полунин, — пояснила Оксана.

— Он сейчас на обходе.

— Это долго — обход?

— Как сказать. У нас не от насморка лечат.

Не слишком подбодрила. Такую хотелось сравнить с холодным хирургическим инструментом. Поджав и без того тонкие губы, «инструмент» непреклонным жестом предложил усесться на жесткую лавку и ждать. Держалась так, будто у людей ничего не стряслось. А если стряслось, то от такого никому гарантии нет — одним словом, не заноситесь, помалкивайте. Повернувшись спиной, направилась к лестнице, чей ступенчатый силуэт просвечивал сквозь внутреннюю застекленную дверь. По этой же лестнице предстояло подняться Оксане. Пока же следовало набраться терпения, взять себя в руки.

В вестибюль заглянула молоденькая сестра с крутыми светло-русыми кудерьками, которые, вопреки нерушимым больничным правилам, своенравно выбивались из-под шапочки белого полотна. Настя, оценив ее добрые ямочки на щеках, учтиво к ней обратилась и получила столь же любезный ответ:

— Я как раз с третьего этажа, профессорский обход подходит к концу. Минут через двадцать Яков Арнольдович должен быть у себя в кабинете. Это в конце коридора, найдете легко. — Оксана благодарно кивнула. Но Настя есть Настя.

— Он и впрямь выдающийся спец? Режет без единой осечки?

— Если такое в хирургии возможно. — Подошла поближе, умерила голос: — Специалист он высшего класса, зато уж требователен, поимейте в виду. Ох и строг! — Проверила, не сбилась ли набок белая шапочка, затолкала под ее края дерзкие кудерьки. Обменялась понимающими взглядами с Настей и затрусила наверх.

— Свойская сестрица, — понеслось ей вдогонку. — Засекаю время: отправлю тебя к великому знахарю через восемнадцать минут.