В скором поезде — был он попроще «Стрелы» — койки не застилались заранее; комплекты белья, отдававшие запахом стирки, раздали пассажирам, когда за окнами кончилась череда окраинных новостроек, замелькали неприметные домики, заборы, встрепанные очертания кустарников. Пожилая проводница устало отмахнулась в ответ на просьбы о чае: «Утречком напою». Вслед ей весело подмигнул паренек в затасканной, но щеголеватой тужурке. Наскоро заправил свою верхнюю койку, прислонил к подушке пузатый портфель и — была не была! — извлек из него фляжку. «Кто мне составит компанию?». Солидная семейная пара согласно переглянулась, после чего половину столика занял прозрачный пакет с домашними пирожками. Оксана, полуулыбкой прося извинения, скользнула в обезлюдевший коридор, припала к окну с приспущенной рамой, подставила голову под хлесткий поток несущейся навстречу прохлады. На память пришел утренний душ, его сильные горячие струи, странным образом не вызвавшие на лице хоть малость румянца.

Вперемежку с приземистыми жилыми строениями нет-нет да и возникнут дома городского типа. Фасады их, соответственно позднему часу, лишь кое-где мечены светящимися прямоугольниками различных полутонов. Почему-то за каждым из непогашенных окон Оксане чудится прочный безмятежный уют. Не удержалась от вздоха: живут же люди, не ожидая напастей, не ведая, как незаметно, совсем по-кошачьи умеет подкрасться беда…

Островерхая крыша одной из пронесшихся дач воскресила в памяти предвоенное лето. На клумбе ноготки и петунии. Чисто выскобленное крыльцо. По краю террасы живая стена из вьюнков; под ее розово-зеленым заслоном огороженная сеткой крохотная постель; на маленькой подушке почти еще безволосый затылок; обе Машины щечки нежней и румяней вьюнка. Солнце жарит. По дощатому полу слоняется, выгибая спину, рыжая кошка. Ее, приблудную, жалели, кормили, в результате бесповоротно потеряли покой. Не решались ни на минуту отлучаться от детской кроватки — одичалая тварь всегда казалась готовой к прыжку. Тщетными были попытки отца оберечь ребенка от мяукающей «тигрицы». Оттаскивал в лес, что за полем у отдаленного поселка, — та возвращалась, продолжая шастать возле постельки. В сердцах Петр уволок упрямую кошку за несколько километров к реке, засунул ее в камышовые заросли и обратился в бег. Тем же днем от калитки вновь донеслось постылое «мяу-мяу».

Петр не терпел безвыходных положений; к вечеру его осенило. В планы свои Оксану не стал посвящать. Наполнил плошку доверху молоком: насыщайся, негодница! Дав досыта налакаться, поднял за шкирку, зажал покрепче под мышкой, да так и пошел. Вразвалочку. Напрямик через близкий осинник навстречу закату, к железнодорожным путям. Отсутствовал долго. Воротившись к своим, не без смущения продемонстрировал свободные руки: дескать, живите спокойно! Перехитрил свою крепколобую ношу, закинул ее в ходко бегущий товарный состав. Шлепнулась рыжая в сыпучий груз на открытой площадке и оставила Подмосковье, укатила в сторону соседней республики. Все. В добрый час.

Теперь и она, Оксана, на повышенной скорости удаляется от столицы. Промелькнет пустынная станция, облитая скупым рассеянным светом, — название ее по причине быстрой езды останется непрочитанным, неизвестным. На мгновение вдохнешь аромат, веющий от подступившего к путям палисадника, но не уловишь, что там цветет.

Проводница, не церемонясь, подняла оконную раму, велела отправляться в купе: утром не растолкаешь! Внутри купе не хватало воздуха, храпа было в избытке. Бесшумно сбросила платье, расправила его, повесив на плечики, чтобы завтра выглядело приличным; надела халатик в крапинку и легла. Ко сну, однако же, не клонило, не было сна. Не оттого, что мешала тряска на стыках, — кстати, в вагонах метро куда более бархатный путь; не оттого, что мертвенно синий ночник напоминал: ты не дома, ты все более удаляешься от него. Дома прошлую ночь тоже не было сна, так же одолевали раздумья. Неужели ей действительно предстоит серьезное (страшное!) испытание? Нет, нет! Сколько можно… Горе на этот раз должно пройти стороной.

Пройдет — не пройдет, надо держаться. Ты человек закаленный, с детства в заботах, в труде. А тяготы эвакуации? А ожидание вестей от Петра? Сквозь дрему слышишь голос маленькой Маши: «Утром будет что кушать? Не то не усну». Покажешь ей издали ломтик хлеба, не ломтик — ломотик, жалкий однодневный припас, успокоится и на бочок. Каждый месяц нескончаемой военной зимы, получив деньги по аттестату, спотыкаясь, скользя, спешила на рынок запасти молока. Покупала несколько белых лепешек — обжигающе холодных твердых кругов. Они были схожи с опрокинутой глубокой тарелкой — негнущееся, нельющееся, отформованное на северный лад молоко. Крестьяне тот ходкий товар навалом доставляли в город на розвальнях, а покупатели-горожане хранили заледеневшие диски между двойными оконными рамами, между стеклами, разрисованными морозом. Отстругаешь от круга невеликую порцию и оттаиваешь ее в эмалированной кружке, поставив у края плиты. Маша нетерпеливо подстегивает: «Скоро? Скорей!»

Голод был изнуряющим, но все же не ленинградским. (Господи, ведь тебя сейчас несет в Ленинград!) Недавние блокадники, полуживыми снятые с поезда, идущего мимо Кирова на восток, едва придя в себя, тянулись на рынок. Прибывшим оттуда по мере возможности отпускали повышенные пайки. Но возможности были невелики. Бледные исхудалые женщины, закутанные как дети, но смахивающие на древних старух, чинно и вежливо протягивали колхозникам старинные кружева, ожерелья, изысканные броши, камеи. Вдобавок многие, как сговорившись, прихватили в спешке эвакуации мотки вышивальных ниток — расхожее перед войной мулине. Вся эта ценная невидаль шла в обмен на картошку, хотя бы мороженую, в обмен на крохотку меда. На те же круги молока.

Круги, круги… Давай закругляйся! Нельзя, чтобы думы твои вращались только вокруг печальных картин. Все-таки не под немцем жили, находились среди своих. Открыто всем миром слушали сводки Информбюро, сообща замирали при звуках «Священной войны», не пропускали песенных передач. До сих пор, как услышишь «Вечер на рейде», в горле комок. Судьба позаботилась перебросить в Киров из Ленинграда — опять Ленинград! — театр имени Горького. Удалось просмотреть чуть не весь его репертуар: «Фронт», «Русские люди», «Дорога в Нью-Йорк». Оставляла Машеньку под присмотром Раисы Самойловны, старенькой, немощной, но отнюдь не падавшей духом москвички. Прослужившая все тридцатые годы в регистратуре большой заводской поликлиники, она слыла знатоком медицины. По ее разумной подсказке многие в городе настаивали на хвое витаминный напиток. Препротивно, но пили ради сохранения сил.

Куда приятней был другой витамин — все тот же театр. Надо же, до чего посчастливилось! Попала на тот самый спектакль, который внезапно оборвали в разгар представления, объявили со сцены: прорвано блокадное кольцо Ленинграда!

Буря восторгов в зрительном зале. Вестник — режиссер, или администратор, или не имеющий роли актер — заработал столь благодарные выкрики, такие аплодисменты, каких не знавал ни один великий артист.

В памяти свежи не только печали тех лет. Как-то «безотказный наш Стасик» заглянул к ним весенней порой. Дощатые тротуары успели умыться бойкими ручейками, почти успели подсохнуть; можно было бродить и бродить, заглядывать сквозь штакетник во дворики, где вместо цветов сажали лук и картошку. Можно было посидеть у обрыва на высоком берегу Вятки, большой судоходной реки, и видеть как бы в бинокль, приставленный к глазам уменьшающей стороной, сплавляемый лес, суденышки, баржи — на Машин взгляд, все едино кораблики… Тем же днем побывали в библиотеке имени Герцена — он в городе Вятке отбывал ссылку более века назад. Гость с фронта насладился зрелищем чистоты и порядка, обилием читающей публики. Порадовался, что массу приезжих и коренных жителей — кировчан тянет к культуре, к верной отдушине в пору тревог. Осмотрели фасад театра, пестреющий простенькими афишами, проникли в фойе, где пылился черный рояль. «Пианино с хвостом», — пояснил Стасю разбитной тощенький мальчик, прибившийся к ним по пути. Узнав, что Оксане удалось здесь, в театре, насладиться концертом Флиера, лауреата предвоенного конкурса в Бельгии, посылаемого Москвой на гастроли в ряд городов для поднятия настроения, Станислав высказался несколько неуклюже: «Геббельсам нашу музыку не прикрыть».

Так уж устроено — за темным следует светлое. Будущей ночью, надо надеяться, она, Оксана Пылаева, побывав у Полунина, успокоенная, счастливая, покатит обратно.

Страха все же хлебнула. Жила — не тужила, и вдруг очередная диспансеризация в поликлинике МПС. Занудливые анализы, мрачный рентгеновский кабинет. Окулист, ларинголог, невропатолог — всех не упомнишь. Раздевайся да одевайся, отвечай на вопросы. Постепенно насторожило все возрастающее внимание персонала. С перепугу стала обороняться. Услышав: «Не замечали падения веса в последнее время?» — отрезала: «Худоба нынче в моде». Заикнулись насчет ее бледности — покривила душой: «Не было румяных в нашем роду». А ведь сама удивлялась исчезновению собственного румянца. Как раз накануне врачебной проверки приняла душ. Горячий, напористый. Закуталась в банную простыню, вытерла махровым уголком запотевшее зеркало и призадумалась: отчего даже после такой процедуры лицо оставалось ровного воскового оттенка?

Обманывала не столько врачей, сколько себя. Не помогала им, а глупо темнила. Разве такое в ее характере? Что в душе, то и на языке. Обычно ведь так?

Предложили лечь на обследование. Не амбулаторно, а лечь! Ей ли трусить больницы! Перед памятью Петра просто стыд. Стыд, что так ослабела душой. Между прочим, не слабость толкнула ее к Станиславу — она позвала его как бы по подсказке Петра. В трудный час обратилась к их общему другу, отдала себя в заботливые добрые руки. В итоге — поезд Москва — Ленинград.

Вагон тряхнуло, да так, что кошелка, пристроенная теми заботливыми руками под столик у изголовья, резко накренилась, пришлось ее подхватить. Состав затормозил, хлынувший снаружи электрический свет заставил зажмуриться. Не спущенная на ночь плотная штора дала возможность быстро откинуть край светлой шелковой занавески. Что там за остановка? Оксана села, не тревожа чьего-либо сна. Огни на платформе надо бы погасить, наступило время рассвета. А может быть, не рассвет, просто белая ночь? Не напрягая зрения, прочла: «Бологое». Пронаблюдала, как бородатый дядька заталкивал в соседний вагон увесистый куль. Из следующего вагона торопливо сошли две женщины в одинаково немудреных плащах, с набитыми до отказа сумками. Засеменили к привокзальному зданию, откуда навстречу им, к поезду, вынесло встрепанного подростка в клетчатой рубашке навыпуск. Тем и завершился станционный переполох.

Над местностью высилось чистое, словно омытое недавним дождем белесое небо; оно, как и влажная гладь опустевшей платформы, излучало покой. Кто-то наконец догадался погасить горящие без надобности станционные фонари. Теперь и подавно все выглядело ровно, невозмутимо. Бесстрастная картина для глаз. Но Оксана вдруг углядела в той картине живой и яркий мазок. Отдаленная скамья. Юная пара в обнимку. Не замечают готового к отбытию недавно прибывшего состава. Ведать не ведают, до чего отчетливо их отражение в бледной луже, растекшейся подле скамьи. Слились в поцелуе, вообразили себя наедине со вселенной.

Оксану кольнуло в самое сердце: ее, возможно, скоро на этом свете не станет, а жизнь все равно будет течь своим чередом…

Поезд тронулся, не вспугивая влюбленных, не рассматривая их вагонными слепыми окошками, деликатно укатил. Оксана откинулась навзничь, натянула одеяло до подбородка. Кто сказал, что ее вдруг не станет? Так уж сразу сдаваться?

Тряско лежать на жесткой чужой подушке. Зато в перестуке колес ловишь отчетливые звуки шагов, голоса, милые слуху. Машенька… Стась… И еще голос дежурной по громкоговорящей связи в метро… И пунктир на пульте в диспетчерской — желтые черточки, красные. Вспыхивают и гаснут повторители светофоров… И снова Стась — заботливый и смешной… Мысли все путаней и бессвязней, а там и беспамятство, сон.