Охваченный оцепенением, Станислав выждал, покуда хвостовые огни не скрылись в темноте, и одернул себя: дружеский поцелуй всего лишь дань благодарности, не больше того. А что порывисто, на то и Оксана, не знаешь, чего от нее ожидать. Сдержанная, невозмутимая, но вдруг, нежданно-негаданно, так повернет…

Выйдя за пределы вокзала, сказал себе: «Перестань по-глупому улыбаться! Спускайся с небес на землю, с земли в подземелье. На метро поедешь не потому, что оно располагает к мыслям о его персонале, а потому, что от площади трех вокзалов до дому это наиболее удобная магистраль». Порядком потоптался, отыскивая в неразберихе пассажирских потоков Большое кольцо — новую трассу, сомкнувшуюся трудами метропроходчиков то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году.

В полупустом вагоне, несущем его домой, постарался сосредоточить мысли на Женечке, Жене, на том, как сведет ее осенью в старшую группу детского сада. А вот у Маши впереди выпускные экзамены, вечер выпускников. Оксана, собираясь к отъезду, сказала с вымученной улыбкой, что все же успела обеспечить ее нарядом для бала. Невольно перекинулась на выпускников Ленинграда: гуляют в завершение последнего школьного вечера по гранитным набережным, окунаются в сказочную белую ночь…

Картина белых ночей, представшая Станиславу в глубоком тоннеле, исполнилась острой печали. Вскоре, по выходе из метро, он окажется возле Москвы-реки, но в думы поневоле ворвется другая река, та, что стремит свои воды в Финский залив, в Балтийское море. Та, в чью сторону скорый поезд мчит Оксану в темной ночи.

Оксана… Снова Оксана! Немыслимо вообразить, что над ней действительно нависла угроза страшной опасности. Неужели ей, бедной, придется ради спасения жизни (если можно уповать на спасение) застрять в чужом городе? Боль, бессонница, равнодушие белых ночей… Нет, надо надеяться, не придется! Полунин объявит тревогу ложной, скажет свое веское слово. Удостоверит: «Вы не наша больная, возвращайтесь спокойно домой». Она и вернется. И пожурит Станислава за панику, за навязанный ей тяжелый багаж. Пусть журит, пусть ругает… О господи! Чуть было не прозевал свою станцию. И снова — о господи, пускай Оксана его бранит на все корки. И насмешничает. И зовет поплавком.

Вынесенный эскалатором к наземному вестибюлю, вышел наружу, глотнул прохладного воздуха и исхоженным знакомым путем спустился к Фрунзенской набережной. Под сенью распустившейся зелени притаились заботливо расставленные скамейки. Заныла нога, навалилась усталость, пришлось подойти к ближайшей скамье. Она не просохла после дождя. От влаги спасла застрявшая в кармане свернутая трубкой «Вечерка»; расстелил ее, сел. Не мешай ему завеса листвы, разглядел бы свой дом. Правда, за полночь, окошко в сторону набережной не может светиться: проказница, уложенная тетей Анютой, давно уже спит. Не то бы с маху повисла на шее отца, только ступи на порог. Повисла бы, принялась целовать.

Не из признательности, по чистой любви.

Твердо знает, что у отца она единственная любовь.

Но так ли?

Единственная ли?

За спиной монотонно плескалась река, помогая воспоминаниям набегать одному на другое. Небо очистилось, луну выманивать не пришлось — она без всяких ходатайств воссияла над набережной. В мыслях всплыло давнее — корка, тот полумесяц, золотой и тончайший, к которому Машенька с его, Станислава, плеча протягивала палочки-руки. Всплыло рассказанное Оксаной, когда девочка задремала на том же плече. Оксана в пути поделилась, поведала о своем малопонятном, как она выразилась, поступке. Хотя очень даже понятном. Стоит вернуться к их житью-бытью в Кирове, к громоздкому сундуку, огороженному невесть какой занавеской. В бревенчатую стену над сундуком — он же кровать — вбиты большие крепкие гвозди. На них видавшая виды одежда. Поверх всего наброшены две белые шапочки, одна обычная, другая поменьше, — распространенный в Кирове базарный товар. Кроличий пух, длинные уши-завязки с помпонами на концах. Одновременно куплены шубинки — эрзац валенок, стачанные из шкурок мехом внутрь. Не такой уж эрзац — ногам в них мягко, тепло. Голодали, однако не холодали. От заледеневших оконцев были отделены широкой доброй плитой. А в плите в соседстве с заслонкой медный конус, не менее добрый котел, способный до самого вечера хранить горячую воду. На долю «выковыренных» редко выпадало такое. Бывало ввалишься в ту кухню с дороги и тянешь негнущиеся красные руки к теплым медным бокам.

Московская комната по возвращении из эвакуации в середине сорок третьего оказалась крепко обобранной: кого-то временно подселяли, а тот уж расстарался, сумел… Пусто в шкафу, пусто вокруг. Ни занавесок, ни скатерти, унылые голые стены. А Оксану с детства тянуло на красоту. Гроздья рябины, подсолнухи под окном. И еще сонная речка в извилистых берегах, и неуемный ковыль, и зеленый ситчик лугов с вкрапленными среди трав ромашками да васильками. А бусы на праздник, а ленты… А город, работа в метро, где сразу тебя обступают мрамор, гранит, скульптура, художественная роспись — до чего все пригоже!

Человеку неможется без красоты!

Совестно вспоминать, как однажды в эвакуации чуть не лишила ребенка ледяной молочной лепешки, за которой пришла на базар. Пришла и остолбенела. Разглядела среди толкучки дивное стеклянное ожерелье. Каждая изящно удлиненная бусина переливалась зеленовато-матовым цветом, напоминая свежую, напоенную сладостью виноградину. «Дамские пальчики», не помятые — прямо с куста! Их протягивала интеллигентная испуганная старуха, явно заброшенная в Киров войной.

Кому нужны эти бусы в голодном заснеженном городе? Зачем? Для чего?

А было мгновение, чуть не подбившее на бессмысленный шаг. Было!

«Чуть» не считается. Машенька получила свою толику деревенского молока…

Так вот, о малопонятном поступке.

Как-то последней военной осенью Оксана удрученно брела по слякоти, хлюпая развалившимися туфлями, прикидывая, как быть. Продовольственные карточки давно уже отоварены, продуктов дома всего ничего, до конца месяца не дотянуть.

Шла и вдруг замерла перед магазинной витриной. Та, повседневно знакомая, неизменно скудная, скучная, мигом заворожила, подманила к себе. За немытым стеклом переливался, будто чудом изловленная жар-птица, яркий многоцветный квадрат. Бархат? Плюш? Нечто прекрасное, сотканное в целях поднятия настроения. Чему должна была служить эта роскошь, этот праздник для глаз? Не посчитавшись с голосом разума, Оксана ради пестрого дива опустошила начисто кошелек и, схватив покупку, вприпрыжку по лужам помчалась домой. Волшебная ткань была вызовом их с Машенькой сиротству и нищете. Погляди, моя маленькая! Радуйся, смейся!

Засуетилась, заметалась по комнате. Стала прикидывать, где необычайное приобретение будет лучше смотреться — в простенке? посередке стола? на тумбочке? Однако куда ни ткнешься, все ни к чему.

Ошеломительная покупка в окружении более чем скромных вещей обернулась напыщенным чуждым пришельцем. Узоры не столько сочных, сколько ядовитых тонов плохо вязались с незатейливой обстановкой. Все окружение взывало: выкинь, брось, убери!

Выбросить, когда истрачены последние деньги? Взять и вышвырнуть? Как бы не так! Глотая слезы, не разбирая дороги, понеслась к магазину. На витрину, на ее обманчивую красоту не желала смотреть. Пожелала видеть директора. Вид его никак не вязался с «жар-птицей»: тощий, небритый, у замусоленного кителя один рукав болтался пустым. Недавний фронтовик был не вправе вернуть ей деньги (последние! выброшенные на ветер!), но выслушал с пониманием, вошел в положение, разрешил обменять не к месту сделанную покупку на что-либо, что будет не лишним в семье. Сыскались две детские майки, а из взрослого пусть белые, но все же чулки. Кстати, в этих белых чулках и в матерчатых, на веревочных подошвах туфлях Оксана была на Красной площади в тот весенний незабываемый день.

Так же была обута и после, в другой памятный вечер. Новый год, послевоенная елка — он сам ее к ним приволок. Убирали втроем. Оксана со смехом живописала, как ухитрялась в Кирове невесть из чего — бумажек, спичечных коробков, лоскутков — сотворять елочные игрушки. Послевоенные блестящие украшения, всякая забавная всячина, что Стась сумел раздобыть, ошеломили девочку до невозможности. Распрыгалась, размахалась, отчего хрупкий сияющий шар превратился в осколки, во множество алых брызг. Поначалу тот переломный вечер проходил на редкость чудесно. Хозяйка, порозовевшая в тон своей премиленькой блузке, куталась в белую шаль (топили скупо в ту зиму), дочка подпоясала свитерок чем-то пушистым, серебряным и, неустанно вертясь и подскакивая, не зябла ничуть. Вкусный дух домашних лепешек и карамели спорил с запахом хвои, с ароматом смолы. Праздновали по-семейному дружно — вот он и расчувствовался. Стоило Машеньке угомониться, уснуть, он, набравшись храбрости, выложил ее матери все, что давно рвалось из души.

Ответом — не сказать, чтобы он заключал в себе неожиданность, — было твердо произнесенное имя Петра и не менее твердо высказанный совет обзавестись собственной семьей.

…За спиной в отдалении по-прежнему плескалась река, над головой шелестели тополиные ветви, одаряя запахом весенней листвы. Снова глубокий вдох, поворот головы. На том берегу, где Парк культуры и отдыха, вперемежку с редкими ночными огнями проступали силуэты многообразных строений, ветвились кроны деревьев. Несравненным Крымским мостом всякий раз как внове любуешься. Трехпролетный, цепной, стройные стальные конструкции. Въезды на мост отмечены тумбами. На тонких подвесках мерцают гирлянды светильников. Приподнимись и вбирай глазами их дрожащее отражение в темной воде.

Ребятня, живущая неподалеку, не сомневается, что красивый висячий мост специально соединяет два берега, чтобы отцы имели возможность водить их к аттракционам или же к пристани, где делают остановку прогулочные белые катерки. Причалят и, покуда длится посадка, колышутся на манер поплавков.

Поплавок… Быстро встал, оставив на скамье разостланную «Вечерку». Надо действовать. Никакой он не поплавок! Где-то здесь у ближайших домов поставлен телефон-автомат — скорее туда, в стеклянную будку. Оказавшись на тротуаре, сообразил: обычный уличный автомат не предназначен для междугородных переговоров. Куда же ринуться? Готов хоть на край света. Однако дошло: если даже поднять Полунина среди ночи, тот ничего нового не сможет сказать. Он еще не видел больную, поезд еще не доставил ее в Ленинград, даже зоны белых ночей не достиг. Едет, мчится… Оксана, надо надеяться, догадалась сменить вымокшее ярко-красное платье на прихваченный в дорогу халатик, эдакий уютный, в крапинку, с пояском. Не хотела брать, но взяла. Однако вряд ли переоделась: не хватило энергии. Растянулась на нижней полке и спит.

Только спится ли ей в эту ночь?