Отступим на два десятилетия назад, в конец пятидесятых годов.

Опять же май. Однако не первое число, не второе, да и девятое позади. Отгремели праздничные салюты, жизнь вошла в рабочую колею. Последний месяц весны вот-вот сменится первым месяцем лета. Сочно зеленеют скверы, парки, сады. Из всех времен года, прожитых Оксаной Тарасовной — нет, в пятидесятые годы для большинства окружающих она все еще Ксана, Оксана, — эта весна вместе с подступающим летом оставят в памяти особо волнующий след.

…Поздний час. Тот самый вокзал, с которого впоследствии в мягком вагоне «Стрелы» отправится к себе в Ленинград Яков Арнольдович, бросив Корине на прощание обнадеживающие слова.

Но то не скоро, то в будущем. Тогда и вокзальная стена, глядящая на рельсовые пути, станет иной. Ей, стене, еще предстоит заиграть переменчивыми огнями, коим назначено, вспышка за вспышкой, отмечать бег быстротечного времени. Подобное новшество пока лишь в проекте, а может, просто в мечтах. Ныне же, в вечер отъезда Оксаны, у края платформы чинно высятся на столбе стандартные уличные часы.

Итак, обстоятельства вынудили Оксану временно (она надеется, всего на денек!) покинуть Москву. Ее багаж — туго набитая узорчатая кошелка и черный фибровый чемодан — в руках Станислава. Он чуть прихрамывает, это у него навсегда. Еще густа, ничуть не тронута сединой пушистая шевелюра. Лицо, тоже можно считать навсегда, открыто и простодушно; время вряд ли когда-нибудь отберет у этого милого чудака готовность сверкнуть юморком.

Однако сегодня им не до юмора. Ни ему, ни Оксане.

Паркая тягостная погода под стать их общему самочувствию. Темная туча, нависшая над районом вокзалов, давит, грозит разразиться дождем. Станислав беспокоится: успеет ли до непогоды усадить Оксану в вагон? Состав еще не подан. Ни на одном из прямоугольничков — указателей времени отправления поездов — не высветлились цифры, однозначные с помеченными в билете. Оксана запрокидывает голову, сверяется со стрелками часов на столбе, роняет с подчеркнутой беззаботностью:

— Надо же, в какую рань принесло!

— Если поздний вечер может быть ранью, — пытается сострить Станислав. Это он подгонял, заставил приехать заблаговременно, опасаясь, что Оксана вновь заколеблется: ехать — не ехать?

Теперь уже поедет. Уставилась в задумчивости на полосы рельс, бегущие туда, к Ленинграду. Здесь, у старта, по каждой металлической паре струятся отблески вокзальных огней: чем дальше, тем реже, а там и вовсе непроглядная тьма.

— Господи, — вырвалось, — что меня ждет?

— Ждет посадка на поезд. — Ответил глупее глупого, зато немного отвлек.

— Поставьте, Стась, чемодан. Руку оттянет.

— Мне оттянет? Да никогда!

— Узнаю всегдашнее никогда.

— Узнаю обязательную насмешку. — Сказался обиженным, а сам предоволен: начала задираться, стало быть, приходит в себя.

— Послушайте, дорогой! В вашем ведомстве еще не наловчились выманивать из-за тучи луну? Сделали бы мне одолжение. Взяла охота взглянуть на ее добродушную физию.

— Физию?

— Ходкое словечко у наших ремонтников. Так как же, не возьметесь устроить мне свидание с луной?

На шутку ответил шуткой:

— Вам всю физию подавай? А коркой не обойдемся?

Рассмеялась. Стало быть, удалось перебросить ее в незабываемый год тысяча девятьсот сорок пятый, в его счастливейший день. В День Победы.

То Девятое мая они, начиная с обеда, провели вместе, втроем. Оксана, Маша и он — чисто выбритый, аккуратно подстриженный, на отглаженной гимнастерке малиновая полоска ранения. Какое втроем — вместе с тысячью москвичей. С тысячью тысяч! Никто, разумеется, не подсчитывал, но можно прикинуть — все, кто в городе был на ногах, устремились к центру Москвы. Необъятная Красная площадь превратилась в битком набитое помещение. Оксане пришлось держаться за поясной ремень Станислава; Машенька, которую он, спасая от давки, усадил себе на плечо, обхватила его голову так, что не шевельнешься, зато собственной головенкой вертела куда хотела — вся извертелась. После госпиталя он еще не набрался достаточно сил, но с нежностью думал: своя ноша не тянет.

А ноша эта, мечтай не мечтай, полностью так и не стала своей.

Тут и там громко пели — со всех сторон разное. Пели, смеялись, сжимали друг друга в объятиях. Военных, не спрашивая согласия, подбрасывали в воздух — ур-ра! Детишки счастливо вопили: «Фрицам капут!». Однако тем, кто вышел с детьми, пришлось поневоле дать деру. Они с Оксаной тоже опомнились, стали пробиваться сквозь плотно спрессованную толпу. Оксана пугливо прижималась к нему, пока их не вынесло к Историческому музею. Стоило им добраться до улицы, где наконец-то было просторно, грянул салют. Немыслимо ослепительный. Словно брызнула жизнь, словно всеобщее ликование вскинулось к небесам! Еле удержал Машеньку у себя на плече. А Оксана притихла. Стоило огненным брызгам отгреметь, отпылать, она помянула Петра. Дескать, навидался пожарищ, осветительных вражьих ракет, а до подобных огней не дожил, не довелось… Девочка не дала ей поддаться печали, звонко крикнула: «Корка!» — и, рискуя свалиться, указала на полумесяц, на серп, светло проступивший в мирно темнеющем небе. Почему, удивился, корка? Оксана сообразила: прошлой осенью, когда северный город на Вятке стал уже бывшим их с Машей прибежищем, соседка, та, что оставалась в Москве, в комнатке против кухни, и звалась еще не Верой Лукиничной — Верой, угостила Машу арбузом. Первый арбузный ломоть своего голодного детства малышка уплетала захлебываясь, норовя вгрызться в край зеленой каймы. Корка, которую с трудом у нее отобрали, и впрямь имела форму двурогого месяца.

Сейчас над тремя вокзалами ни месяца, ни полумесяца — сплошная черная туча.

— Накрапывает, — всполошилась Оксана.

— Ну и что? Двинем в укрытие.

— А посадка?

— Не прозеваем. На то и передовики, первыми оказались на месте. — Перрон был до времени пуст; часы, висящие на столбе, подтвердили с полной ответственностью: время терпит, забирайтесь под крышу.

Под крышу, в зал ожидания, куда же еще? Дождь припустил, его тугие сильные струи, обрушившись на асфальт, вскипали крупными пузырями. Оксана не позволила себе суетиться. В ее выдержке, если подумать, был вызов судьбе. Вызовом посчитаем и то, что густые пышные волосы были наперекор обстоятельствам модно уложены. Теперь, когда умелой завивке, сделанной хорошо обученными руками, угрожала хлынувшая вода, Оксане вспомнилось, как вчера сидела под феном, под горячими воздушными волнами. Жарища, но все же зябко поеживалась: не в последний ли раз в своей жизни зашла в парикмахерскую? Даже если в последний! Ей мало прически. Тщательно вырядилась в дорогу — и в какую дорогу! — выглядела так, словно у них в коллективе намечался торжественный юбилей. Разоделась под дождь! Спасай от него шелковое ярко-красное платье и новенькие, удачно приобретенные босоножки.

Зал ожидания встретил ребячьим писком, шумом и духотой. Еле выкроили себе местечко в отдаленном углу. К ногам Станислава прильнул чемодан, на колени легла объемистая узорчатая кошелка. От него не укрылось, насколько устало Оксана откинулась на спинку скамьи. Притомилась, хотя и шла налегке.

— Сильно вымокли?

— Не я, а мое парадное облачение. Простуды не будет, не волнуйтесь, мой друг.

Снова назвала его, казалось бы, окончательно позабытого, другом. Сильно ошеломило, прямо ожгло, когда телефонная трубка донесла до него единственный в мире голос. Этот удивительный голос с украинской милой певучестью попросил своего старого друга приехать на помощь, на срочную консультацию.

Примчался. Тот же певучий голос, стараясь звучать бесстрастно, выложил все. Станислав, так же пряча волнение, посоветовал (нет, пожалуй, потребовал, хотя требовать не умел) незамедлительно обратиться к Полунину. Сослался на мнение Петра, подал вроде как его завещание: чуть что, к Якову Арнольдовичу, он всем врачам врач.

Сумел убедить, заручился согласием, а позже уже со своего телефона дозвонился Полунину в Ленинград. Достал билет, помог уложиться. Случалось запутаться. То для поднятия настроения заверял, будто поездка займет всего день-другой; то в опровержение собственных слов советовал понабрать побольше вещей. Могут понадобиться. Так много? Зачем? Просто на всякий случай…

Оба не позволили себе уточнять, какой такой случай. Старались не обнаружить смятения. Перебрасывались словами о всяких пустяках, обходя, словно заминированный участок, вопрос, поднятый Оксаниной поликлиникой. Станислав счел крайне необходимым подыскать в ожидании поезда тему, далекую от хвороб. Лицо его приняло комичное выражение.

— Атмосферные осадки недисциплинированно себя повели. — Носовым платком стер с кошелки приставшую влагу. — Неисправно. Без всякого уважения к нашим прогнозам. — Осудил себя за вылетевшее слово «прогноз»: именно его с тревогой употребил Яков Арнольдович в их разговоре по междугородному телефону… Оксана охотно ухватилась за стороннюю тему.

— Еще раз втолкуйте мне, Станислав, каким ветром вас занесло в столь туманную специальность.

— Давно уже не туманная.

— Прошу извинить.

— А насчет ветра… Сами знаете, ведь я поплавок.

— Что-то не замечала в последние дни.

Снова насмешка. Тем лучше, тем лучше. Хотя, конечно, напрасно он как-то в Кирове проболтался, какую кличку заработал у матери за неспособность сопротивляться влиянию очередного дружка. Это запомнила, а Глеба выкинула из памяти. Странно. С таким, казалось, сочувствием выслушала его, Стася, рассказ о том, как тот умирал. Нервничает, вот и забывчива. Неужели начисто выкинула из головы ту встречу Нового года — провожали сорок пятый, встречали сорок шестой? Стась набирался храбрости в те минуты, когда Машеньку отлучали от елки и укладывали в постель. Дождался полутьмы и сунулся со своим предложением. Спасибо, нельзя было разглядеть, до чего бросило в краску, когда «невеста» обдала холодком. И быстро перевела разговор на ту же нейтральную тему. Опять же «каким ветром…». В ответ он повел речь о Глебе, о молоденьком лейтенанте, которого сгубила гангрена, антонов огонь. Он, Станислав, как мог облегчал Глебовы муки. Высвободится время в лаборатории, спешит к его койке. Хоть что-либо сделать, чем-то помочь. Тот, превозмогая боль, посвящал свою добровольную няньку в тонкости любимого дела, в секреты изобар и атмосферных фронтов. Невольно указал ему дорогу в синоптики. Какая самому предстоит участь, не ведал, позволял себе помечтать: «Осилим врага, подчистую разберемся в тайнах погоды». Насчет «подчистую» перехватил. Однажды в полубреду-полудреме затеял спор с неким гражданином Крыловым (как выяснилось, тот был прославленным русским кораблестроителем, математиком, знатоком еще каких-то наук). Расшумелся на всю палату: не совестно было академику в самый разгар революции (а тот тогда и не думал быть академиком) вводить в заблуждение массы! Ишь, ученый… Самовольно поделил на две группы все наблюдательные науки. В одной категории очутились точные, уважаемые — астрономия, физика, химия. Ко второй справедливо отнес белую и черную магию, астрологию, графологию, дурацкую хиромантию. Но при чем тут метеорология!

Правда, впоследствии — вот бы Глебу дожить! — академик Крылов незадолго до собственной смерти, кажется, в сорок пятом году, честно, во всеуслышание, не побоявшись перечеркнуть собственные суждения, объявил метеорологию полнокровной точной наукой.

Ребячье хныканье на соседней скамье не заглушило торжественно произнесенного:

— Глеба не стало, я принял у него эстафету. Коли нравится, можете величать меня поплавком.

— Не нравится, — устало улыбнулась Оксана. — К легковесным плавучим предметам не обращаются в горестный час. — Сникла. Расправила складки намокшего ярко-красного шелка. Занялась волосами, пытаясь восстановить почти исчезнувшие следы вчерашней укладки. — Слушайте, Стась… Могу я спросить, как там у вас сложилось… ну, я о семье.

— В семье нас двое. Я — отец-одиночка. Прошу разрешения не докладывать о бывшей жене.

Чего там докладывать! Наспех заметанный брак не оказался крепким, счастливым. Не мог оказаться. Та женщина — даже имя ее не хочется поминать — без раздумья приняла его предложение, поддалась общей среди женского населения панике: «женихи» не вернулись с войны. После рождения дочки одумалась (с пеленками туго, вообще морока с детьми). Опомнившись, высмотрела себе кого-то «с возможностями». Добилась своего и ушла.

Считайте, поступила, как надо.

Растерянные, притихшие, подходили к поданному составу. Белые босоножки неосторожно ступали по лужам, черные башмаки тоже не разбирали пути. Внутри купе было произнесено лишь несколько слов, и то по поводу багажа — как бы его поудобней пристроить, чтобы наутро Оксане было меньше хлопот. Наутро… Вновь замолчали. Стоило услышать: «Провожающих просят покинуть вагон», — вздрогнули оба. Станислав мгновенно окаменел, а на Оксану так же мгновенно нашло наваждение. Глянула на своего провожатого и впервые за все знакомство притянула к себе. И быстро поцеловала. Не в губы, а в лоб. Еще стремительней подтолкнула на выход.

Поезд тронулся, и делу конец.