Спустились в длинный, облицованный плитками переход. Было в нем гулко, толчея и подавно не давала вымолвить ни слова. Но стоило выбраться на тротуар, Корина вся подобралась и не сказала, а приказала:

— Посмотри мне в глаза. Ответь честно. — Полунин приготовился оправдываться в минувшем, но услышал никак не предвиденное. — Это правда, что при раке не исключен благополучный исход?

Испытал минутное облегчение, мгновенно сменившееся тревогой.

— Чем тебя напугали врачи?

— Не обо мне речь.

— О ком же? О муже?

— Не выходила я замуж! — Полунину почудились в ее сдавленном голосе нотки укора. — Я в войну усыновила ребенка. И вот у него…

— У ребенка?

— Ему уже пятый десяток. Так вот у него, у Левушки…

— Что они определили? Точней.

— То ли толком не знают, то ли нарочно темнят. Говорили лично со мной… — Снова запнулась. Напористая толпа чуть было не оттерла ее от Полунина, он с силой сжал ее локоть.

— Определенней. Что тебе объявили?

— Всякое. Места не нахожу. Сегодня увидала тебя и подумала: а что если попрошу консультации? Ведь не откажет? И вдруг ты сам подошел.

— Господи, конечно, проконсультирую. Правда, для скальпеля уже стар.

— Не оперируешь?

— Всему свой срок. По части диагностики значусь на переднем крае. Одним словом, выкладывай.

…В гостиничном холле не сразу обнаружили свободное кресло. Устало опустившись в него, Корина перебирала в уме подробности незавершенного разговора. Ее авторитетнейший консультант тем временем сдавал дежурной ключ с увесистой биркой. Сейчас они с Кориной отправятся вдвоем до вокзала, для нее это не особенный крюк, поскольку Комсомольская площадь связана по прямой с Лужниками. Никак не склонный к рассеянности, Полунин, этот образчик точности, четкости в любых мелочах, вынужден был по сдаче ключа воротиться к коридорной, узнать:

— Не вы дежурили утром? Я с великого спеху попросил узнать для меня по ноль девять…

— Телефон Пылаевой? Вот! — протянула квадратик плотной бумаги, любезно указала на стул. — Можно отсюда, — пододвинула новехонький аппарат жемчужно-серого цвета. Набирая номер, Яков Арнольдович свою забывчивость отнес за счет последнего напряженного часа.

— Алло! Можно Оксану Тарасовну? — в трубку ворвались праздничный говор и смех. Хозяйку поздравил не только с майскими днями, но еще выразительней с добрым здоровьем. Узнав, что за столом Станислав (выходит, сбылось?), попросил поприветствовать и его. — Спасибо! С удовольствием бы заглянул, да спешу на вокзал. — Кивнул дежурной, спустился на лифте в холл.

— Едем, готов! — Полунин стоял навытяжку перед Кориной. Плащ на нем выглядел только что отутюженным, одна рука держала портативный, опоясанный «молнией» чемодан, другая извлекла из кармана блокнот в твердой обложке с тиснением. Любая малость, принадлежащая светилу-аккуратисту, казалось, несла на себе Знак качества. Изящная авторучка уверенно блеснула золотым добротным пером. А уж почерк… Даже тогда в сложенной фантиком, по-мальчишечьи смятенной записке убористый почерк Зубрилы был отчетлив и тверд. — Получай ленинградские позывные. Дай мне свои.

Корина продиктовала адрес — переулок Хользунова и прочее, — высвободилась из кресла и пошла за Полуниным к выходу, к гостиничным тяжелым дверям. На улице ее спутник вновь затвердил со свойственной ему обстоятельностью:

— Никаких отсрочек. Обследоваться. Не тянуть, не увиливать. Повторяю: иной раз решают дни.

— Поди заставь, — пожаловалась Корина. — Не научилась я требовать, принуждать. — Полунин смолчал. — Сын у меня нисколько не трус, а тут, понимаешь, уперся.

— Онколога этим не удивишь. С мужчинами особенно сложно. На госпитальных койках поражали мужеством и геройством, а к нам хоть с милицией приводи.

По случаю праздничного народного гулянья станции метро в районе центра во избежание давки были недоступны для входа и выхода. Пришлось подняться на площадь Дзержинского, далее улица Кирова — одним словом, пешком. Сотни пеших прогулок были на памяти у двоих. Всего полвека назад…

— А вправду удается спасать? — издавна знакомое «вправду» пронзило прежней доверчивостью. — Нет, вправду? — Не замечая того, «высохший стебелек» ухватился за пуговицу щегольского плаща. — Ведь люди, услышав о раке, воспринимают диагноз как приговор.

— Окончательный? Стоп! — Одна рука держит дорожный на «молнии» чемодан, другая помогает Корине обойти толпящихся на тротуаре девиц. — Приговор окончательный?

— Именно.

— Обжалованию не подлежит?

— Над этим не шутят.

— Коли окончательный, без обжалования, то зачем мы нужны?

Ленинградский вокзал, как и Ярославский с Казанским, также выходящие на Комсомольскую площадь, пребывал в трудовом напряжении. Платформы ошарашивали давкой, многоголосьем, метаньем теней. Окраска вагонов была иной, чем в метро. Тон «Стрелы» напоминал цветовую гамму кабинета «Арагви». Проводницы, не отходя от выдвинутых из гнезд железных ступенек, направляли ручные одноглазые фонари на предъявляемые в запарке билеты. Заодно эти лучики выхватывали из полутьмы выпукло отштампованное на вагонах слово «Экспресс». Если глядишь от вагонов в хвост поезда, видишь поодаль на тыльном фасаде вокзального помещения ежесекундные вспышки светящихся цифр. Яков Арнольдович прикинул:

— До отбытия шестнадцать минут.

— Пятнадцать… — отозвалась Корина.

— Четырнадцать…

— А ну подайтесь! — Носильщик с бляхой на груди двинул Полунина краем тележки, нагруженной ручным багажом. В сердцах задел и Корину. — Ослепли, что ли?

Они не ослепли. Сторонясь суматохи, они вбирали в себя прохладу майского вечера, рассматривали сквозь вагонное стекло с раздвинутой шелковой занавеской приоткрытое, пока пустующее купе. Корине не терпелось подробней расспросить, хоть несколько успокоиться. Длящееся молчание Полунина, рожденное толчеей, оборотилось тревогой. Не нашел существенных доводов? Не хочет зря обнадеживать? Предпочел отделаться общими фразами — это при его-то дотошности? По-прежнему умеет беречь свойственное ему равновесие, не замечать чужого страдания?

Яков Арнольдович прекрасно все замечал, отлынивать от разъяснений не собирался. Именно в силу присущей ему обстоятельности подыскивал весомые аргументы, прикидывал, как бы вернее убедить павшую духом Корину. Опереться так вот с ходу на долгий собственный опыт? Обратиться к данным статистики? Пересказать статью, которую должен закончить в ближайшие вечера? Воображению предстал двухтумбовый полированный стол, с которого сам стирал пыль, не доверяя домашним. Чтоб ни одна бумага не стронулась с места даже на миллиметр. Чтобы рабочее пространство стола призывно сияло. Оно и в эту минуту, на расстоянии более шестисот километров, манит, зовет. Влекут и стеллажи с книгами по специальности плюс с любимыми произведениями литературы. Кстати, и в больничном кабинете завотделением в ящике письменного стола его поджидает — уехал всего на денек — том Толстого с выпуклым профилем на переплете. За зиму в часы передышки успел перечесть «Войну и мир». С большим увлечением. Война и схожая, и вовсе не схожая с той, какую пришлось пережить. А уж про мир нечего и говорить. Вероятно, существует закономерность в том, что в школьные годы при чтении эпопеи сильней захватывали мирские дела, а впоследствии — он убедился в этом минувшей зимой — ратный труд вызывает исключительный интерес. Теперь, по приезде, ему предстоит проверить, какая линия особо притянет к себе в недавно начатой «Анне Карениной».

— Скоро прощаться, — вымолвила Корина. И вскинула голову. И сделала отстраняющий жест. Что-то в ее хрупком облике, как отметил Полунин, было от старинной гравюры.

— Да… Теперь скоро. — Поторапливало мигание цифр на вокзальной стене, секунда нагоняла секунду. — Ради бога, заранее не расстраивайся! — Утешения подобного рода у него постоянно на языке. Еще бы, составная часть врачевания. Но сейчас самого удивила особо мягкая, чуть не просящая интонация. — Усвой, Кориночка, наши больные не обязательно обречены на самое худшее. Не всегда же смертные приговоры.

Впервые в жизни он разрешил себе выговорить «Кориночка». Разволновался. Всей душой старается ее — Кориночку! — обнадежить. Не обладая способностью маскировать даже самые потайные эмоции, она не скрыла вспыхнувшей веры. Ожила, выпрямилась. Тонко выточенное лицо, сейчас, в полутьме, не выглядевшее увядшим, благодарно засветилось улыбкой. Полунин был твердо уверен, что сам преотлично владеет своим внутренним состоянием, но вдруг — кто бы поверил?! — такое налетело, нашло…

Вроде бы не отличался особой образностью мышления, и все же откуда-то явилось, предстало. Возникло, как нежданный гость на пороге.

Перед мысленным взором замельтешила вьюжная пелена. Сквозь нее темно и расплывчато проступил старомодный поезд Москва — Петербург, возглавленный не электровозом, а его прародителем с высокой черной трубой, извергающей клубящиеся пары. Картина мелькнула всего на мгновение, но миг уплотнился — вот волшебство! Что это? Где? Тверь или Бологое? Не все ли равно, какое название вырисовывается на вывеске, заслоненной от прибывшего состава белыми пушистыми хлопьями, летящими сплошняком. Чуть различимы, чуть светятся предки нынешних фонарей. На дощатую заснеженную платформу, радуясь свежести морозного воздуха, выходит Анна Каренина. Налетевший вихрь вздымает ее пелерину, треплет на муфте мех. Сквозь гул непогоды прорывается голос Вронского: «Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда…»

А сам он, Зубрила? Чего только не вещал доверчиво внимавшей Корине, когда они кружили вечерними переулками в обход школьного интерната! Был неподдельно искренен… покуда не спохватился. Стыдно признаться: у графа в офицерской шинели на больший срок достало чуткости и доброты.

Освободиться от нахлынувшего видения помог длинноногий турист, несшийся к головному вагону, задевая кого ни попадя то рюкзаком, то сумкой «под зарубеж», сработанной из отечественной холстины.

— Прошу прощения, — бросил Полунину через плечо, окая по-владимирски.

— Пора! — встрепенулась Корина. Смахнула суровую нитку, приставшую к чемоданной обивке. Владельца его подтолкнула к подножке и с сожалением выдохнула: — Не успели договорить.

Вступив в безмолвный конфликт с проводницей, Полунин высунулся из тамбура:

— Завтра же вышлю письмо!

— Письмо? — ошеломленно повторила Корина.

Вагонная дверь сердито задвинулась, но приоткрытое в коридоре окно позволило былому обидчику подать на прощание голос, перекинуть «высохший стебелек» из давно прошедшего в настоящее.

Отрывисто, в присущей хирургам манере отдавать приказания — зажимы! тампон! — Полунин крикнул:

— Не откладывай! Действуй!

Как бы повинуясь его команде, поезд дрогнул и с ходу пошел. Это не помешало Корине различить в полумгле подбадривающую улыбку, расслышать сквозь шум колес «ранняя обращаемость» или что-то вроде того. И едва донесшееся: «Надейся!»

Не отчаиваться? К этому призывал взмах руки, натруженной с полной отдачей за годы войны и за мирные десятилетия.

Набраться веры и этой верой воздействовать на струхнувшего сына, тем более что в поддержку придет научное разъяснение. В ближайшие дни, можно не сомневаться, в круглых прорезях почтового ящика забелеет — не фантик! — конверт. Адрес будет выведен твердым убористым почерком.

Прежние обиды забыть, пусть их истаивают стремительней, чем набравшая скорость «Стрела». Хорошо иметь дело с аккуратистом: такой, посулив, выполнит без задержки. Какого же числа можно надеяться на письмо, поскольку сегодня второе?