В отделе Сергея поджидал Ломидзе. Вид у него был утомленный, щеки ввалились, глаза глубоко запали, но чувство юмора не изменило южанину. Едва успев поздороваться со Слободкиным, он сказал:

— Давайте проведем совещание отдела рабочей молодежи.

— Давайте, — покорно ответил Сергей. — А много нас сегодня в отделе?

— Если Ксюшу считать, целых трое.

— Ее обязательно надо считать, — сказал Слободкин. — Пока вас не было, она моим главным начальством была. Она да еще Лена Лаптева.

— Зовите, — решительно сказал Ломидзе.

Когда все трое сели возле стола, началось действительно что-то вроде совещания.

Ломидзе положил перед собой лист бумаги, посмотрел внимательно сперва на Ксюшу, потом на Слободкина, спросил:

— Кто первый? Ты, Ксюша?

Девочка смутилась, но ответила, что целую неделю была в подсобном хозяйстве, сажала картошку.

— Не рано? — удивился Ломидзе.

— Не рано, — за Ксюшу ответил Сергей. — Учитывая военное время, самая подходящая пора.

Ломидзе улыбнулся.

— Теперь я вижу, товарищ Слободкин, что вы не только рабочий, но и крестьянин. Вы были на Ярославщине?

— Объехал ее чуть не вдоль и поперек, — ответил Сергей.

— Какие вопросы привезли? Что надо здесь решать, в ЦК?

— Специалисты и инструменты нужны на селе. Слесаря, механики. Технику реставрируют, соревнуются села друг с другом в ремонте, а ведь голыми руками все делают. Ни тисков, ни ножовок, ни сверл, ни самых обыкновенных напильников.

— Подождите, не так быстро, — остановил Сергея Ломидзе. — Запишем все по порядку. Ножовки, дрели, сверла, напильники. Что еще?

— Тиски, я с тисков начал. Без них ни одного слесарного дела не сделаешь.

— Записал и тиски. Сегодня же вынесем на бюро. Это вопрос наиважнейший. Надо все наши заводы поднять, организовать сбор инструмента. Как с танками? Рассказывали там про нашу колонну?

— В каждом селе Ярославской области комсомольцы будут работать сверх положенного по два часа каждый день. До полного разгрома врага. Инициатор — бывший фронтовик, теперь колхозный кузнец Василий из деревни Синявино.

— Прекрасно! — все больше оживлялся Ломидзе. — Как фамилия вашего кузнеца? О нем надо всем рассказать, всей стране.

— Фамилию я не спросил, — виновато пожал плечами Слободкин. — Не подумал, что пригодится.

— А как же! Пригодится, обязательно пригодится! — воскликнул Ломидзе. — Ксюша, вам поручение: звонок в Ярославль по поводу кузнеца. Срочно, Ксюшенька, ладно?

— Прямо сейчас? — девочка встала из-за стола.

— Прямо сейчас. Мы тут досовещаемся вдвоем. И свяжите меня с остальными инструкторами. С Кожуховым — он в Куйбышеве. И с Иванько — он где-то на Урале.

— В Нижнем Тагиле, — уточнила Ксюша. — Оба звонят каждый день, просят продлить командировку. Продлить?

— Как, товарищ Слободкин? — Ломидзе поглядел на Сергея. — Продлим? Обойдемся еще деньков несколько? Это они там насчет ваших танков теперь шуруют. Подняли вы с Писаревым шум на всю Россию!

— Давайте продлим, — скорее машинально, нежели сознательно согласился с Ломидзе Слободкин.

Что ни говори, а поездка на Ярославщину вымотала его как следует, и он вдруг почувствовал, что силы его на последнем пределе. В самый ответственный момент разговора он даже клюнул носом и зам зав вынужден был спешно закруглить «совещание».

— О своих делах я вам тоже кое-что должен рассказать, Слободкин, но не сегодня. — Ломидзе встал, протянул Сергею руку. — Идите, сделайте только то, что нельзя отложить до завтра — и в общежитие!

Сергей послушно, в предчувствии скорого отдыха, направился к себе. Дверь в отдел пионеров была закрыта, и он впервые обрадовался этому. Он думал сейчас только об одном — о том, как через час или самое большее через два рухнет в постель, но уже по-настоящему, не так, как накануне, без всяких дневников, и сразу же, мгновенно, провалится в сон, как в люк самолета.

Закрывая на замок ящики своего стола, Сергей мечтал только об этом. «Вот отвечу на последний звонок, и все. Какой только последним считать? И чего они раззвонились опять? Как во время дежурства!..»

— Кто, кто говорит? Товарищ Стрепетов? Почему я на работе сразу после командировки? Как почему? — ответил Сергей вопросом на вопрос и смутился. — Собираюсь домой, меня ваш заместитель отпустил. А вы разве уже тоже вернулись?

— Только что, — услышал Сергей в трубке. — Как хорошо, что вы на месте, Слободкин! — радостно воскликнул Стрепетов. — Зайдите, пожалуйста. И побыстрее, ладно?

«Вот и пойми что-нибудь у этого начальства! То почему вы на работе до сих пор, то слава богу, что застал вас на месте!»

Так думал Слободкин, но через минуту уже был в кабинете Стрепетова.

Вид у заведующего был тоже уставший, но руку Сергею он пожал крепко, до хруста.

— Ну вот… Отдыхать собрались? В общежитие?

Сергей кивнул, пытаясь догадаться, к чему клонится дело.

— Давно бы вам уйти, — извиняющимся тоном продолжал Стрепетов. — Уже, глядишь, выспались бы на дорогу. А то вот с марша в бой придется. Так в армии говорят?

— С марша в бой, — подтвердил Слободкин и, помолчав, покорно спросил: — Куда теперь?

— Обещанного обычно три года ждут. Вам не пришлось ждать и трех месяцев. В спецгруппу вас назначили, Слободкин, как опытного парашютиста. Радиодело не забыли? Морзянку? Оружие?

— Что вы, товарищ Стрепетов! — Сергей от волнения даже вытянул руки по швам и весь подался вперед. — Да вы ночью меня спросите…

— Ну и отлично. Тогда можете считать, что в свой любимый десант вы вернулись. Правда, в малый.

Стрепетов подошел к карте, разложенной на столе, внимательно поглядев на нее, сказал:

— Вас будет четверо. Так что по-суворовски придется — не числом, а умением. Неожиданно немного получилось, да?

— Почему неожиданно?! — воскликнул Сергей. — Я с самого первого дня надеялся, что обещание выполните — пошлете на фронт.

Слободкин все еще стоял, как по команде «смирно», хотя Стрепетов уже сел за стол и показал Сергею глазами на стул рядом с собой.

— А для нас отчасти неожиданно, — сознался заведующий, — врать не буду. В этот раз не вы должны были лететь, другой, но в самую последнюю минуту человек заболел. Суток на сборы вам хватит?

Не умея скрыть своей радости, Сергей выпалил:

— Мне часа хватит, товарищ Стрепетов!

— Ну, тогда собирайтесь. Спасибо вам за работу, Слободкин, или опять же, как в армии говорят, за службу. Не долго вы у нас пробыли, но, по-моему, в общем-то с толком. Вы как считаете?

— Не знаю…

— Я знаю, Слободкин. Хоть я лично с вами маловато виделся, но в ЦК о вас хорошо говорят.

— Кто? — удивился Сергей.

— Ну вот, кто, кто! Не все ли равно? Люди. Гаврусев в том числе, а он в кадрах кое-что понимает, уверяю вас, на то он тут и самый главный «кадр». К нему сейчас и идите. Гаврусев принимал вас, Гаврусев… — Стрепетов искал, но не мог подобрать нужного слова. Так и не найдя его, он молча положил руку на плечо Сергея.

— Прямо сейчас? — спросил Слободкин и, не дожидаясь ответа, убежденно сказал: — Гаврусев хороший человек, я сразу это понял!

— Ну вот, видите, товарищ Слободкин, и вы кое о ком из нас неплохого мнения.

— Что вы, товарищ Стрепетов! Да я тут целую школу прошел! Центральную комсомольскую!

— Центральная комсомольская у нас в Вешняках, — улыбнулся Стрепетов. — Академия наша!

— Я там должен был скоро чуть ли не доклад делать, — засмеялся Сергей. — Об опыте организации соревнования на заводах.

— Ну я ж говорю — академия, а вы — академик! Подумайте кстати, кем бы можно было вас там заменить. Впрочем, отставить! Больше ни минуты не имею права у вас отнимать. Ступайте в кадры и не думайте больше ни о чем.

Гаврусев уже ждал Слободкина и с беспокойством поглядывал на часы. Тем не менее, когда Сергей вошел, он прежде всего усадил его рядом с собой, в то самое кресло, в котором Слободкин уже сидел в первый день своего приезда в Москву.

— Ну вот, товарищ Слободкин, а вы сердились! Помните? «Фронтовика просили? Обстрелянного? За каким шутом вам фронтовик потребовался? В четырех стенах отсиживаться?» Помните или нет?

— Помню…

— То-то! Я же вам говорил, все образуется. Вот ведь как быстро времечко пролетело! Ну, а теперь к делу. Стрепетов уже сообщил вам — в группу вашу входит четыре человека. Люди все опытные, имеют по нескольку боевых прыжков и не раз бывали в тылу. Задание одновременно сложное и простое. Вам надо попасть сперва вот сюда, а потом сюда, смотрите, — Гаврусев указал карандашом две точки на лежавшей возле него карте, — тут немцы пытаются блокировать и разгромить партизанские отряды, у которых на исходе боеприпасы — раз, медикаменты — два и вышла из строя радиоаппаратура — три. Словом, навьючим на вас — будь здоров! Но главное даже не в этом — вы окажете там измотанным и больным людям моральную поддержку. Вот, собственно, и все. Много это или мало? Легко или трудно? Сами взвесьте.

— Вы правильно сказали. И просто, и сложно. Но я готов сделать все, что могу, что нужно.

— Мы так и думали, — ответил Гаврусев, — а чтоб не поминали нас недобрым словом, меня в частности, возьмите вот это. На память.

Гаврусев достал из ящика стола сложенный перочинный нож в красивой перламутровой оправе и, подбросив его на ладони, озорно размахнувшись, припечатал свою пятерню вместе с ножом к пятерне Слободкина.

— Монограмму заказать не успели, извините, но ножичек неплохой. В случае чего любую лямку — как бритвой.

— Спасибо. Большое спасибо, товарищ Гаврусев!

Слободкин стоял перед кадровиком, счастливый, взволнованный, не знающий, как и чем благодарить его и других, всех, кто помог осуществлению мечты.

— Если все ясно, тогда собирайтесь, — сказал Гаврусев и еще раз остановил внимательный взгляд на Сергее.

— Мне все ясно, товарищ Гаврусев. Вопросов больше нет, кроме одного — инструктаж будет?

— Вопрос задан правильно, — улыбнулся Гаврусев, — профессионально. Будет инструктаж. Штурман, которому поручено навести вас на «цель» и сбросить, все объяснит в самолете. Он свой человек, да и место десантирования знает отлично. А лететь вам с ним, ни много ни мало, четыре часика с гаком. На любимом вашем «ТБ-7». Вы довольны?

— Объезженный конь! — удовлетворенно ответил Слободкин. — Надежный, хотя скорость у него, вы правы, невысока.

— Словом, инструктажем этим сыты вот как будете! Ну и познакомитесь, конечно, друг с другом как следует, даже надоесть один другому успеете. Но вам сказали уже — ребята все как на подбор. Один другого лучше. Ну, кажется, все, товарищ парашютист. Нет, не все еще, прошу прощенья. Экипировка в управлении делами, у Воронцова. К нему вы, пожалуйста, поторопитесь, — Гаврусев еще раз поглядел на часы, — напарники ваши уже все, что положено, получили. Мы отстаем с вами. И отдохнуть еще не забудьте, без отдыха я вас не выпущу, так и знайте. Врачи, как водится, проверять будут.

Об отдыхе и речи, конечно, быть не могло. Гаврусев, наверное, и сам понимал это прекрасно. Какой мог быть отдых, когда маленькая стрелка на часах Слободкина побежала вдруг быстрее большой! Но Сергей нисколько не жалел об этом. «А те, с кем не успею проститься, не осудят, поймут. И, может быть, даже хорошо, что не успею. У девчонок глаза на мокром месте, известно давно. Да и у нашего брата не всегда на сухом, это тоже секрет не великий. Как ни говори, а сдружился тут кое с кем. Кое-кого оставлять, как ни крути, жалко».

Весь остаток дня, куда бы Сергей ни шел, ни бежал, ни спешил, — повсюду рядом с ним возникал Гаврусев. Все уладить помогал, «утрясти», «увязать». И к врачам сопровождать почему-то вызвался. Правда, в кабинет с ним не пошел, не положено будто бы. Здесь, сказал, буду вас дожидаться, в коридоре.

— Еще одно комсомольское вам поручение, Слободкин: дышите как можно ровнее, а то вся группа рассыплется. Вы меня хорошо поняли?

— Отлично понял! — воскликнул Сергей.

Подставляя ребра «медицине», делая глубокие вдохи и выдохи, приседая на корточки, Сергей на все вопросы отвечал, как по писаному:

— Не болит. Не колет. Не чувствую…

Врачи настороженно переглянулись. Один из них, старенький, седенький, с обвисшими усиками, погрозив Сергею скрюченным пальцем, спросил:

— Какую комиссию проходите, молодой человек?

— Медицинскую, — все так же бодро ответил Слободкин.

— Шутить изволите. — Старик сердито постучал стеклянной палочкой по крышке стола, за которым сидел на самом главном месте. — А я серьезно спрашиваю — пятую или десятую?

— Не помню… — сознался Сергей. — Но здоров я, здоров, честное слово!

— Вы все поете одну песню. Послушаешь — здоровее вас нет людей на планете. А чугун этот взялся откуда? — Врач поглядел на свет рентгеновский снимок, извлеченный из лежавшей перед ним папки.

— Осколочек это, доктор, — дрогнувшим голосом ответил Слободкин. — Не болит совершенно, честное слово, никогда не болит, ни при какой погоде…

— Врете, — спокойно и безжалостно прервал эту тираду врач. — «Осколочек»! Вон вы как нежно его величаете! Как родного брата. Как будем решать, товарищи? — врач поглядел на других членов комиссии.

— А я верю ему, — подала вдруг голос пожилая женщина, которой Слободкин боялся больше, чем самого председателя. — Осколок лежит в самом деле хорошо, посмотрите.

Старичок ухмыльнулся в усы. Еще раз поднес снимок к самым глазам, поглядел на него минуту-другую и сердито махнул рукой.

Дожидавшийся за дверью Гаврусев по одному виду Слободкина понял, что все в порядке, и не стал тратить времени на лишние расспросы. Тем более что и на его часах стрелки бежали все быстрей и быстрей.

Уже сидя вечером в машине, мчавшейся к аэродрому, Гаврусев похвалил Сергея за то, что тот «дышал ровно» и не подвел.

— Какие еще комсомольские поручения будут? — спросил Слободкин.

— Постараться быть целым и невредимым, — ответил кадровик.

Машина шла на большой скорости, Сергей пробовал рассмотреть мелькавшие за окном картины — и не мог этого сделать — там все менялось с такой калейдоскопичностью и было уже так размыто темнотой, что понять, куда именно они едут, было невозможно. Что это? Москва? Ее предместья? А может быть, уже загород? Подмосковье? Дома или дубы-великаны обступили с двух сторон шоссе? Может, это та самая и есть Варшавка, которая тянется к столице из глубины белорусских лесов? Варшавка, на которой пролита первая кровь — его и товарищей?

Прошлое и настоящее вдруг связалось в сознании Слободкина в единое, неделимое целое. Это ощущение было таким острым, таким реальным, что на какое-то мгновение окно машины показалось Сергею люком самолета. Он жадно прильнул к холодному полуоткрытому стеклу.

Заметивший это Гаврусев забеспокоился:

— Не продуло бы вас. Давайте закроем.

— Не продует, что вы! Привычное дело, — успокоил его Слободкин.

Но Гаврусев все-таки настоял на своем. Остальную часть пути, до самого аэродрома, где их ждали уехавшие раньше другие члены группы, Гаврусев молчал, видимо озабоченный чем-то своим, не дававшим ему покоя. Только под самый конец, когда машина пошла чуть тише, он спросил Слободкина:

— Жалко Москву оставлять? Признайтесь?

— Жалко, что не успел проститься с ребятами, — ответил Слободкин.

— И с девчатами? — уточнил Гаврусев.

— И с девчатами, — сознался Сергей.

— Это я все виноват, меня ругайте.

— Ругать зачем же? А привет с вами послал бы. Лене Лаптевой и другим.

— Передам, обязательно, сегодня же, Слободкин. Еще чего не успели? Вспоминайте.

— Все, — ответил Сергей, а сам стал напряженно думать о том, чего действительно еще не успел в спешке. Но как ни старался, больше ничего вспомнить не мог.

Тем более не сумел он этого сделать и в самые последние минуты, когда машина остановилась возле какого-то темного здания и их обступили со всех сторон незнакомые люди. Вернее, незнакомы они были только Слободкину, Гаврусев же и в темноте узнавал каждого из них запросто и каждому задавал все один и тот же вопрос: «Не забыли ли чего-нибудь? Вспоминайте, братцы, есть еще время…»

— Откуда оно у вас, товарищ Гаврусев? Кончилось, все, ни минуты больше, — решительно остановил его вдруг какой-то человек. — Прощайтесь, и, пожалуйста, здесь, на поле я вас больше не пущу. В прошлый раз у меня из-за вас неприятности были.

Гаврусев молча отыскал в темноте руку Сергея, пожал ее. Кого-то обнял, кому-то дал дружеского тумака, да так, что во все стороны разлетелись искры спешно докуриваемой папиросы.

Черная, беззвездная ночь пахла травой и бензином. Холодный ветер мая доносил до Сергея и его спутников, шагавших гуськом по летному полю, далекое погромыхивание моторов и еще какие-то неясные, смутные звуки.

Шли долго, не разговаривая. Только приглушенно покашливал сопровождающий, как бы давая этим понять, что все нормально, с дороги не сбились. Покашливали ему в ответ остальные. Чаще других, пожалуй, Слободкин. То ли оттого, что курил напоследок слишком много, то ли еще по какой причине, но в горле у него клокотало, и он, ругая себя за это и стараясь как-нибудь сбить кашель, беззвучно шептал: «Все в полном порядке, начальник, шагаем след в след. А накурился я действительно до чертиков. Но причина есть у меня. Несколько часов дали на сборы. Думал, хватит вот так! Самого главного не успел. С друзьями проститься. С „девчачьей державой“. Не слышал про такую? Много потерял, товарищ начальник! Одна Лена Лаптева чего стоит! А Вера Куцыбо? Да все. Мало виделся с ними, мало по Москве колесил, но много вот тут осталось…»

Слободкин дотронулся до груди — из нее опять вырвался сухой, сдавленный звук. Сопровождающий пробасил:

— Отставить!

— Есть отставить, — ответил Слободкин, а про себя продолжал: «Здоров я, здоров. Просто накурился. А ты, начальник, все же дослушай меня до конца. С друзьями я не простился. Маму в Москве потерял. Понимаешь, маму. Не нашел до сих пор другого родного человечка — Ину, единственную. Но теперь, может, на фронте найду. Не смейся, начальник, я и там ее искать не перестану. Искать и надеяться. Видишь, что оставляю в Москве? Здесь же, в Москве, встретил одного человека. Седого, старого. Знаешь, что он сказал? „Столько, сколько вам сейчас, мне было в годы гражданской. Самый главный урок, который я вынес из жизни, вот какой: все, в конечном счете, зависит от того, с кем ты, среди кого ты и ради кого“. Здорово, а? С кем ты, среди кого ты и ради кого. Толково и мудро…»

— Ты чего там? — наступая на пятки Слободкину, не выдержал его бормотанья шагавший следом парень. — Взял бы да помог лучше, хотя на тебя самого, конечно, навьючено, как на ишака.

— Давай помогу. Я привычный человек, — сказал Сергей. — Из десанта.

— Я тоже не из артели напрасный труд, — незло проворчал парень.

— Откуда же все-таки?

— С «Серпа». Сталеварил там. Закончил кружок парашютного спорта.

— Ну вот и познакомились. Тебя как зовут?

— «Ни кола ни двора» в детдоме звали. Николаем, короче. А тебя?

— А меня Слободой — в роте. Ну, давай, давай, чего у тебя там?

— Рация.

— Так у меня ж плечо под нее специально выточено. Ну-ка!

Они остановились. Слободкин привычным жестком перекинул ремень «РБ» через острый угол своего плеча, и они прибавили шагу, чтобы догнать группу, успевшую уйти вперед, навстречу уже прогреваемым моторам, которые громыхали во тьме все громче и ритмичнее, словно отсчитывали минуты, оставшиеся до старта: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять…