Сиротская судьба привела Лёнтю под крышу детского дома. Нелегко и здесь приходилось мальчишке. Черный сухарь, жидкая похлебка к обеду. И еще работа — дежурство, уборка, слесарное дело. Но все-таки детдом не асфальтовый котел, думал Лёнтя, жить можно.

Особенно повеселел бывший беспризорник в тот день, когда директор сказал за обедом:

— Крупу нам прислали. Целый мешок. От Ленина.

Директор не просто сказал — притащил мешок из кладовки, торжественно развязал его на глазах у ребят.

Все население дома столпилось вокруг мешка. Каждый норовил поглубже запустить руку в его содержимое, но ни одна крупинка на пол не упала.

Лёнтя смотрел на крупу, медленно стекавшую сквозь растопыренные пальцы директора, и никак не мог понять: откуда взялась она в голодной Москве?

А на другой день произошло еще одно чудо. Завхоз, снаряжая ребят в баню, выдал каждому по куску настоящего мыла.

Отмокая в теплой банной воде, пахнувшей березовым листом, зарываясь в нее с головой, Лёнтя сказал мывшемуся рядом мальчишке:

— Может, Ленин и насчет белья распоряжение даст? Вот будет здорово!

— Здорово, здорово! — передразнил его сосед и озорно плеснул Лёнте мыльной пеной в глаза. — Не болтай, отмывай свои конопушки.

Каково же было удивление ребят, когда в предбаннике они увидели завхоза с охапкой чистых, ослепительно белых рубах!

— Получайте, граждане, новое обмундирование. Солдатское. По личному распоряжению товарища Ленина.

Лёнтя обрадовался больше всех. Он хоть и не мог толком понять, почему не сам Ленин, а какой-то его «товарищ» позаботился о белье, но сейчас было не до рассуждений. Завхоз объявил, что время, отпущенное детдому, кончилось и через три минуты все должны быть на улице.

Рубахи оказались ребятам не по размеру, особенно Лёнте, но, шагая, съежившись, по морозу, стараясь подольше сохранить банное тепло, Лёнтя улыбался и думал о счастье, хотя и не знал еще, каким оно бывает. «Может, счастье — это когда человеку не холодно? И не только после бани, а каждый день?» С этой мыслью он добрался до детского дома, она согревала его потом еще долго, весь вечер, всю ночь, и только утром, когда пришла пора вылезать из-под одеяла, сказал:

— Сейчас бы в баню…

Шутка была грустной, но на нее отозвалось сразу несколько голосов:

— Ай да новенький! Рыжий, а соображает!

Лёнтя не ответил, хотел обидеться, но не успел — в комнату вошел директор, построил наскоро одевшихся ребят и объявил, что в детдом собираются шефы. Слово «шефы» было мало понятно, а точнее — совсем не понятно Лёнте, он даже поднял руку, чтобы спросить директора, что такое шефы, но кто-то вовремя дернул его за рукав и шепнул:

— Шефы — это дрова!

За спиной Лёнти раздался смех, но вечером вместе с другими мальчишками он рисовал плакат: «Добро пожаловать, дорогие шефы!»

Шефы, человек десять — двенадцать рабочих соседнего завода, пришли в субботу, когда ребята, сидя за столом, погромыхивали пустыми мисками — дрова были сырые, осиновые, ужин, как всегда, запаздывал.

Пожилая женщина в самодельных тряпичных валенках первой приблизилась к ребятам.

Лёнтя не помнил своей матери, но ему сейчас почему-то подумалось, что она была такой же, как эта женщина, — улыбающейся, немного сгорбленной, чуть-чуть седой. И руки у нее, наверное, были такие же — грубоватые, смуглые.

Женщина помолчала, поглядела в пустые миски и сказала:

— Так вот что, ребята. С этого дня у каждого из вас семья будет. Понятно?

— Нет, непонятно… — ответил ей Лёнтя, как будто вопрос был обращен к нему одному.

— А чего же тут неясного? Разберем сейчас всех по домам. Будет вам все-таки немного получше.

— Это что же, насовсем берете или как? — подал голос кто-то из самого дальнего угла.

— Ну, пока на воскресенье, а там видно будет. Согласны?

Директор стоял за спинами пришедших рабочих и подавал какие-то знаки ребятам, но они смотрели только на эту женщину, не зная, что говорить.

— Ну, так как же? — повторила она свой вопрос.

— Молчание — знак согласия! — за всех ответил директор.

Кто-то облегченно вздохнул:

— Правильно.

— Ну вот, видите, как хорошо! — Женщина в тряпичных валенках обернулась к директору: — А вы к понедельнику тут истопите немного. Сухие дрова будут сегодня же — наш литейный цех специально на субботник ушел.

— Истоплю, — ответил директор и повел шефов дальше — на кухню, в спальню, в мастерскую.

Шефы осмотрели все комнаты, обследовали все уголки детдома, записали что-то и ушли. Каждый увел с собой двух-трех ребят.

В доме стало вдруг непривычно пусто и как-то особенно холодно.

Когда директор, проводив всех, вернулся в дом, он не сразу заметил, что в спальне, в самом темном ее углу, насупившись, сидел рыжий Лёнтя.

— А ты что же? Где же ты был?! — воскликнул директор.

— А я никуда не пойду, — равнодушно ответил тот.

— Это почему еще? Что это за фокусы?

— Не фокусы. Мне и тут хорошо. Дежурный я, завтра буду с вами печку топить.

— Дежурный? — удивился директор. — Впрочем, это тоже неплохо. Мне одному тут не управиться.

Поздно ночью директор и Лёнтя разгружали с саней, кололи и складывали в сенцах присланные литейщиками дрова. Спать легли только под утро.

И приснился мальчишке в ту ночь, вернее, в остаток той ночи, удивительный сон.

…Только было пригрелся Лёнтя под тремя одеялами, взятыми с пустых коек, в наружную дверь постучали. «Неужели, — подумал, — наши так быстро от шефов воротились?» Отбросил одеяла, босиком побежал отворять. Снял ржавый крюк с петли и вздрогнул. На пороге прямо перед ним стоял Ленин — точно такой, каким Лёнтя давно его себе представлял: высокий, в военной шинели и сапогах. Вошел, поздоровался и спрашивает:

— А ты кто тут такой?

— Я Лёнтя. Наши все к шефам уехали.

— К шефам? А ты что же?

— Я дежурный.

— Дежурный? Ну-ка, показывай мне свои владения.

Лёнтя повел Ленина по комнатам.

— Вот мастерская. Вот столовая. Вот спальня, — видите, наш директор как крепко спит? Не будите его, устал он очень. Всю ночь со мной шефские дрова колол.

Ленин подул в кулаки, поежился.

— А у тебя здесь не жарко! Где же твои дрова?

— Мы хотели топить поближе к приходу наших, чтобы не выстудило, но могу и сейчас.

— Топи, конечно! Я-то человек привычный, а ты тут и сам промерзнешь насквозь, и всех остальных заморозишь.

Лёнтя приволок охапку поленьев, растопил печурку, поставил скамейку перед железной дверцей.

Ленин сел рядом с Лёнтей.

— Как, говоришь, тебя зовут-то?

Лёнтя ответил не сразу. Помолчал, поежился.

— Рыжим меня ребята зовут. Но по-правдашнему я Лёнтя. Так даже у директора в книжке записано, можете посмотреть.

— Верю и без книжки. А почему же все-таки, Лёнтя, шефы тебя с собой не взяли?

— Вам честно сказать?

— Ну, разумеется, только честно.

— Да оттого, что рыжий, вот и не взяли! Это я точно знаю…

Ленин рассмеялся. Но не каким-нибудь там обидным смехом, а так, легонечко, одними глазами.

— Что не взяли, это действительно, Лёнтя, очень досадно, а что рыжий, так это же сущие пустяки!

Ленин посидел несколько минут молча, потом задумчиво провел рукой по своим вискам и сказал:

— А теперь, Лёнтя, едем ко мне, чаю попьем. Хочешь?

— Чаю?.. А сахар? У вас есть?

— Сахар? Думаю, что немного найдется.

— Тогда едемте! Я не помню, когда с сахаром пил…

— Одевайся скорее! А ребятам я непременно скажу, чтобы рыжим тебя больше не звали — только Лёнтей. Согласен?

— Ага!..

Плохие сны снятся всегда до конца, даже с продолжением. Хорошие всегда обрываются на самом важном и интересном месте. Вот и этот оборвался не ко времени.

Лёнтя раз десять отчаянно пробовал поплотнее укутаться одеялами, перекладывая с места на место шуршавшую соломой подушку, но сон больше не приходил.

А тут еще половицы скрип-скрип, скрип-скрип…

Открывает Лёнтя глаза — перед ним директор стоит. Веселый, улыбающийся.

— Вставай, дежурный, — скоро наши явятся, пора печку топить! Шефы звонили, сказали, что дров нам еще привезут.

Вскочил Лёнтя с кровати, побежал умываться, как его директор учил. В умывальнике мельком глянул в разбитое зеркало и невольно улыбнулся — ему показалось вдруг, что вовсе он и не рыжий совсем. Это просто так, первый солнечный луч в его давно не стриженном виске заблудился.