Не успел Сергей закончить разговор с Савушкиным, как был вызван на пятый этаж. Там созывалось срочное совещание всех наличных работников аппарата в связи с весенней посевной компанией.

Когда Слободкин поднялся, совещание уже началось. Народу было на удивление мало. За столом президиума вообще сидел один человек. Он ровным, тихим голосом говорил о весне, о деревне, о семенах и удобрениях. Осмотревшись и прислушавшись, Слободкин пришел к выводу, что к его рабочему отделу все это решительно никакого отношения не имеет.

Сергей сидел с отсутствующим видом, злясь на то, что зря заставили его сюда притащиться, потерять столько драгоценного времени. А это как раз в тот самый момент, когда он позарез нужен в отделе! «Ровно в одиннадцать будет звонить Писарев. А через час они вместе должны ехать на заседание коллегии наркомата, где будет слушаться вопрос о почине молодежи „Мотора“. В два часа надо было успеть на Ростокинскую мебельную фабрику: на что уж, казалось бы, тихое, „мирное“ предприятие! — но и оно для фронта работает. Созданный на фабрике молодежный цех за один только минувший месяц во внеурочное время изготовил свыше пятисот кроватей для госпиталей. Недалеко от мебельщиков завод „Калибр“. И туда необходимо сегодня попасть во что бы то ни стало!»

Слободкин, как и все сидевшие вокруг, тоже вынул блокнот и стал все это записывать, чтобы не забыть чего-то важного. И чем дальше он писал, тем этого важного становилось больше. На «Калибре» надо побывать не только в комитете комсомола, но непременно еще и у директора: по инициативе комсомольцев коллектив завода приступил к дальнейшему уплотнению рабочего дня, и, судя по всему, уже есть первые результаты. «Интересно, что конкретно уже сделано? — записал Слободкин. — Может быть, опыт „Калибра“ можно перенести на другие заводы Ростокинского района? Всей Москвы?»

«И уж раз попаду в этот район, — думал Сергей, — нельзя не заглянуть на сельхозвыставку. Оттуда вчера сообщили: комсомольцы своими силами отремонтировали, привели в полный боевой порядок четыре трактора марки „ХТЗ“, долгое время служившие на выставке экспонатами и считавшиеся некомплектными. К этим тракторам раздобыли еще и прицепы, а в прицепах — хомуты, вожжи, мешки, лопаты, грабли, рукавицы…»

Сергей хотел было всю эту «амуницию» тоже занести в блокнот, но передумал. «Впрочем, это уже село — не наша епархия. Пусть „крестьяне“ сами займутся. Наши тут только трактора, пожалуй».

Он стал искать глазами кого-нибудь из сельского отдела, но никого из знакомых ребят, к сожалению, не обнаружил. Все дружно отсутствовали, хотя слушался их вопрос. Слободкин нарисовал в блокноте что-то отдаленно напоминающее хомут и улыбнулся своим мыслям. Хомут получился похожим на амебу в одном его школьном рисунке, на амебу, про которую учитель сокрушенно сказал, что она в изображении Слободкина не отличается от самого обыкновенного… хомута!

Почувствовав, что кто-то из-за спины смотрит на его художества, Слободкин, перелистнув страничку, обернулся.

За ним сидел Николай Силуянов.

— А что? Как живой хомутишко! — шепнул он. — Жаль, наших «крестьян» нет, они бы оценили по заслугам!

— Странно, — сказал Сергей, — ведь вопрос-то их главным образом касается. Где же их всех носит?

— По уши в земле уже, — ответил Силуянов. — Всем составом. А ты никак не привыкнешь, я смотрю?

— К чему? — не понял Сергей.

— К тому, что у нас тут все занимаются всем. Не то чтобы обезличка, но так уж как-то само собой сложилось. Исторически. От нехватки рабсилы. Я вот твой очерк в «Комсомолке» читал. Ты хоть знаешь, сколько в редакции той трудящихся?

— Сколько? — спросил Слободкин.

— Пятнадцать человек. Из них по крайней мере десять необстрелянные, перо из рук валится. А газета выходит как часики. Вот и крутятся вроде нас, бедолаги.

— Значит, «крестьян» никого тут нет, это точно? — Слободкин с недоверием взглянул на Силуянова.

— Кроме тебя, — уточнил Николай. — Да еще меня, может быть. Вместе с тобой мы могли бы редактировать сельскохозяйственную газету, как ты думаешь?

— Мне не до смеха, — признался Сергей.

— Ну вот тебе раз! А все говорят, ты неунывающая личность!..

Слободкин устало махнул рукой. Силуянов усмехнулся:

— Скисаем, скисаем, десант! Куда годится! А все знаешь отчего? На свежем воздухе мало бываем. Вот пошлют нас с тобой в деревню — там и отдышимся. Пошлют как пить дать! Всем в эти дни на селе дело найдется. В строительстве твоих танков колхозы тоже должны принять участие. А как же?

Этим же вечером Сергей трясся на полке вагона, уносившего его в срочную командировку. Силуянов прав оказался. На совещании так и было сказано: сев и танки. Только Слободкин записал себе это в иной последовательности — «Танки и сев». Адрес же выпал Сергею такой, о котором можно было только мечтать: Ярославщина! Край раннего детства. Привольные волжские места, где когда-то жил он у дальних родственников два или три лета подряд… Сергей не мог сейчас вспомнить, в какие именно годы это было. Забылись даже имена милых, хлебосольных стариков, оказывавших ему свое гостеприимство. Только название деревни каким-то чудом сохранилось в памяти: Сухортово. Да, да, Сухортово! Он уже потом, много лет спустя, писал матери в каком-то письме из армии или с завода, какое это вкусное было название, произносишь — словно румяный, душистый сухарь разгрызаешь: Сухортово!..

И вот снова чем-то родным, несказанно близким пахнуло от одного только слова — Ярославщина… Хорошо б выкроить денек, чтоб разыскать деревеньку с милым сердцу названием. С добрыми, ласковыми стариками, след которых давно потерялся во времени и пространстве.

«Вряд ли, конечно, — думал Сергей, — сыщу стариков — столько лет прошло, столько зим! И тогда уже очень старенькими были они. А вот на Сухортово взглянуть бы хоть одним глазком! Мне ничего, в сущности, больше и не надо. Только взбежать на тот взгорок, откуда так хорошо видна покосившаяся церквушка — белая, ослепительно белая на фоне зеленых лугов и синей Волги. Только увидеть это. Хотя почему же только? Если уж доведется, выпадет счастье такое, все хатки обойду, все дворы, все тропки, а отыщу эту пятистеночку с окнами на все стороны света — и на гору, и на лес, и на поле, и на саму матушку-Волгу! Из ребят кого-никого, а встречу. Стали мальчики взрослыми, изменились, не узнаешь с первого взгляда, но хоть одного из бывших дружков, а высмотрю! Не все же на войне? Увижу вихрастого такого, с голубыми, широко расставленными глазами, подойду и спрошу: „Вась! Ты?“ — „Я, ответит, а ты — ты?“ — „А я — я…“ Вот и встретились, и узнали друг друга, и разговорились! У Васятки про остальных расспрошу — про Леньку, оставшегося сиротой с гражданской войны, про Оленьку, у которой было такое несметное количество красных веснушек, что от них рябило в глазах…»

Вспоминая потом свою поездку, день за днем, час за часом, Сергей не мог восстановить в памяти всех навалившихся на него событий. Одних совещаний пришлось провести не меньше десятка — «узких» и «широких», с активом и без актива, в областном центре и в районах, куда при всем цейтноте Слободкин все-таки успел выехать. Правда, районы были все ближние, в пределах досягаемости обкомовского «газика», а Пустошинский, в котором находилось Сухортово, лежал в стороне, на самом краю Ярославской земли. Сергей, отыскав его на карте в обкоме, сразу понял, что свидание с детством не состоится. И все-таки в течение всех этих коротких дней чуть не в каждом встречавшемся человеке настойчиво искал своих закадычных дружков. Васятку с голубыми глазами. Леньку-сироту. Оленьку в конопушках. Искал и не находил…

Только раз почудилось ему, что перед ним — один из тех, кого он ищет. Это произошло в селе Стрельцово, в кузнице, куда Сергей вместе с сопровождавшим его работником обкома пришел ранним утром.

В кузне, находившейся у околицы, было почти совсем темно — лишь в самом центре ее, у горна, метались слабые малиновые блики.

— Вась, ты, что ли? — обратился обкомовец к кому-то невидимому.

Слободкин, услышав это имя, вздрогнул.

— Я, кто же еще? — отозвался откуда-то из мрака чуть осипший голос.

— Тогда здравствуй. Мы к тебе. Вот тут товарищ из Москвы, поговорить хочет.

— Подходите поближе. Чего вам ни свет ни заря?

— Да вот знакомим товарища с нашими комсомольцами, с передовиками.

— Делать вам нечего! — незло огрызнулся кузнец. — Сами не спите и другим работать не даете.

Слободкин в смущении инстинктивно сделал шаг назад, кузнец проворчал:

— Ну, подходите, подходите, коли пришли.

— Подходите, — шепнул на ухо Слободкину обкомовец, — он без ног с войны воротился.

Малиновое пламя горна вспыхнуло ярче, и Слободкин увидел — возле наковальни на огромном разлапистом пне сидел человек. В одной руке держал молоток на длинной рукояти, другой при помощи меха подкачивал воздух к горящим углям. Ног у кузнеца действительно не было, но он тщательно маскировал это длинным кожаным фартуком.

Сергей смутился еще больше. Заметив это, кузнец сказал:

— Что поделаешь? Живы — и то слава богу. Так, что ли? — он громко, почти весело, хотя и неестественно хохотнул и приналег на мех.

Пламя взметнулось выше, в кузне на несколько секунд стало почти совсем светло. Сергей всмотрелся в лицо кузнеца. Ни одной знакомой черты в нем не угадал. Но глаза, Сергей успел это хорошо увидеть, были голубыми, очень светлыми, широко расставленными…

— Ты из какой деревни? — превозмогая волнение, спросил Сергей.

— Из этой, — спокойно ответил кузнец. — Из Синявина. Тут родились, тут и помирать будем, когда час подойдет. А ты?

— Я из Москвы родом, — ответил Слободкин.

— Деревенька тоже что надо! Но и наша неплоха, не жалуемся. Глянь, какой царский трон фронтовику отгрохали!

При новой вспышке огня Сергей увидел, что кузнец сидел не просто на пне — это было целое кресло сложной конструкции, со спинкой, подлокотниками и еще какими-то хитроумными приспособлениями для молотков, клещей и другого инструмента.

— Чудо техники! — перехватив взгляд Слободкина, воскликнул кузнец. — Чертежи мои, изделие общее, колхозное. Ну, как там Москва? Чего говорят? Когда войне край?

— Врать не буду — не знаю, — ответил Сергей, — но думаю, не скоро еще.

— Вот, паразит, что наделал! — кузнец в сердцах ударил молотком по раскаленному добела куску металла.

Сергей инстинктивно заслонил лицо от каскада разлетевшихся во все стороны острых искр. Кузнец ударил еще раз, еще. Все помещение кузни теперь наполнилось грохотом и засверкало золотыми частыми стрелами, которые были страшны, оказывается, только на первый взгляд, на самом деле — не обжигали. Сергей подошел почти вплотную к наковальне. Кузнец, все больше увлекаясь работой, показав ему глазами на молот, крикнул:

— Сможешь?

— Не знаю… — смущенно ответил Сергей.

— Попробуй! Чем черт не шутит! Деревня Синявино большая, а напарника мне нет.

Сергей никогда еще не был в роли молотобойца, но они как-то сразу поняли друг друга, с самых первых ударов. Кузнец бил в то место, куда должен был после него обрушивать всю тяжесть молота Слободкин. Сергей, на удивленье самому себе, точно рассчитывал удар, энергично, даже с азартом, наносил его и изготавливался к следующему.

Правда, с непривычки он довольно скоро вспотел, задышал тяжело, но остановиться уже не мог. Да и кузнец то и дело весело подзадоривал:

— Давай! Давай! Хорошо идет!

Работал Слободкин с наслаждением и никак не хотел признаться, что силы его на пределе.

Когда был устроен перекур, кузнец спросил Сергея:

— Зачем в наши края? Сведения собирать? — и улыбнулся, как показалось Слободкину, не без ехидства.

— Почему «сведения»? — обиделся Сергей. — На повестке дня танки и сев.

— Танки? — удивился кузнец.

— И сев, — повторил Слободкин.

— Сев — это понятно, а танки у вас клепают, в Москве, да еще на Урале.

— Комсомол объявляет сбор металла и средств для танковой колонны, — сказал Слободкин. — Тут всем дела хватит. Поможете?

— В боку у меня кусок чугуна сидит. Крупповского. Подойдет? — кузнец сплюнул.

— У меня тоже, — помолчав, ответил Сергей. — Может, сложимся?

— Так ты вот кто! — воскликнул кузнец. — То-то, я гляжу, и удары у тебя снайперовские. И шинелька, и вообще… Где науку прошел? На заводе или в армии?

— И в армии, и на заводе. — Слободкин, переставив слова, ударение сделал, конечно, на первом.

Кузнец понимающе кивнул.

Когда стали прощаться, пожимая широкую, горячую от работы ладонь кузнеца, Сергей спросил:

— Ну, так как же насчет танков? На тебя смотрит вся Ярославщина.

— Почему на меня? Я человек маленький, — ответил кузнец.

— Нам нужно, чтобы кто-нибудь сказал первое слово. Самое первое, понял?

— А чего зря говорить-то? — пожав плечами, как бы невзначай бросил кузнец. — Раз надо, значит, надо. Вкалывал по десять часов, буду по двенадцать. Подойдет?

— Толково! — сказал Слободкин. — Плюс еще наш чугун — твой и мой. Так и скажу и в обкоме, и в ЦК. Договорились?

— Так и скажи, — согласился кузнец, а сам принялся раздувать мехом угли, которые и так горели теперь достаточно ярко и споро. Он ловко выхватил из огня новый раскаленный кусок металла и обрушил на него серию таких частых ударов, словно намерен был наверстать те полчаса, в течение которых он, что ни говори, все-таки сбился с привычного темпа.

Возвращаясь из Синявина, Сергей чуть не всю дорогу думал о кузнеце Василии — расспрашивал о нем обкомовца. Оказалось, что солдат, потеряв ноги на фронте, сперва никак не хотел ехать в родную деревню — боялся стать обузой для людей (сиротой он вырос). Колхозники сыскали его в доме инвалидов, привезли в Синявино, окружили заботой.

— Остальное вы видели, — сказал обкомовец. — Впрочем, нет, не все. Если б было время, вам бы хорошо на курсах еще побывать!

— На каких курсах?! — удивился Сергей.

— На его, кузнеца Василия. Он весь день у огня в своем кресле сидит, а вечером его везут в райцентр — он там кузнечное дело преподает, кадры готовит. Жаль вот, мужиков в районе мало осталось.

— Кому же преподает? — спросил Слободкин.

— А вот им и таким, как они, — обкомовец показал Сергею куда-то вдаль.

Вглядевшись, Слободкин увидел: им навстречу по проселку шел трактор. Трактор как трактор, ничего на первый взгляд удивительного. Только когда они поравнялись и снизили скорость, чтобы разминуться, Сергей понял, что имел в виду попутчик: за рулем «Харьковчанина» было два человека. Каждому на вид лет по четырнадцать-пятнадцать, не больше. Один сидел на положенном для тракториста месте, другой примостился у него за спиной и тоже положил руку на баранку.

— Так вот и пашут в четыре руки, — сказал обкомовец, перехватив взгляд Сергея, — одному не под силу такую махину ворочать. Остановимся?

— Конечно! — воскликнул Слободкин и первый выпрыгнул из машины.

Спешились и трактористы. Поздоровались. Ребята пожали протянутую Сергеем руку по-взрослому, с чувством собственного достоинства, а когда узнали, что он из «центра», и совсем посерьезнели. На все вопросы Слободкина отвечали деловито и кратко.

— Давно за рулем? — спросил Сергей.

— Уже два месяца, — последовал ответ.

— Как дела идут? Как пашется? Трактор не барахлит?

— Порядок!

— В комсомоле состоим?

— С осени.

Слободкин достал кисет с махоркой. Узнав, что кисет фронтовой да еще дареный, ребята поглядели на Сергея с завистью и закурили с удовольствием, хотя после первой же затяжки оба удушливо, до слез, закашлялись, выдав тем самым свою полную непричастность к племени курильщиков.

Чтобы хоть как-то скрыть смущение, ребята засуетились, снова заняли свои места на тракторе и только тут обнаружили, что двигатель заглох.

— Что будем делать? — спросил Слободкин, который в парашютной роте освоил несметное количество всякой «техники».

— Починять, — ответили трактористы и спрыгнули на землю.

Одна за другой упали в придорожную грязь две недокуренные цигарки.

Обкомовец нагнулся к самому уху Сергея и сказал:

— Самое главное — не мешать им сейчас. Поверьте моему слову. Поехали!

Слободкин, хоть и был здесь старшим, подчинился. «Газик» тронулся. Через несколько минут, обернувшись, Сергей увидел синий дымок над трактором.

— Починили! — воскликнул Слободкин. — Вот это публика!

— Спрашиваете! Я вам что говорил?

— Да ведь мальчишки совсем! А трактор штука капризная, сложная.

— Расскажите в Москве про них, — сказал обкомовец. — И помогите им, если можно, — добавил, подумав.

— Помочь? — удивился Слободкин. — Чем же?

— Вам с горы видней. Литературу пусть подошлют, что ли, руководства какие-нибудь.

— А разве не присылают?

— Присылают! — Парень ухмыльнулся. — Я бы за такую «литературу» кое-кому… К посевной из центра плакаты пришли. Знаете, что в них сказано? «Навозная жижа — ценное удобрение»! Сильны? И рисунки соответствующие. В красках!

Сергей возмутился:

— Кто такие плакаты выпустил?

— Не знаю. Будем в обкоме, я вам покажу. Смех! Они думают, в деревне лопухи сидят, не знают, что Волга впадает в Каспийское море. А вот о молодых механизаторах, например, заботы никакой. Это я уже наш главный комсомольский штаб критикую, чувствуете?

— Смекаю, — ответил Сергей, почему-то покраснел и вынул из кармана блокнот.

Обкомовец, который поначалу стеснялся, стал сыпать претензии «области» одну за другой.

— С механизаторами ясно? — спрашивал он Слободкина. И не дожидаясь ответа: — Запишите об инструкции по сборке лекарственных трав. И о мелкокалиберных винтовках не забудьте — обещали сто раз! Снайперов с нас спрашиваете, а стрелять из чего? Из «навозной жижи»? Соревноваться нам посоветовали по реставрации запасных частей? Прекрасно! Соревнуемся. Привели в полный боевой уже много «звездочек», шестеренок, цепей Галля. Но рук не хватает, а главное — умения, знаний и инструмента. Специалисты вами обещаны? Обещаны. Ждем их, учтите. Трудно без них. Хоть «караул» кричи. У нас в области колхозов знаете сколько? И в каждом свои нужды.

— А вы деревню Сухортово знаете? — неожиданно перебил обкомовца Слободкин.

— Сухортовку? Первый раз слышу.

— Не Сухортовка, а Сухортово, — поправил обкомовца все это время молчавший шофер, человек пожилой и мрачный. — Су-хор-то-во! Была такая в Пустошинском районе.

— Что значит была? Я сам жил там когда-то! — воскликнул Сергей.

— Когда? — спросил шофер.

— Давно… Лет пятнадцать назад.

— То-то и оно! Сгорела. Немец спалил дотла. До последнего дома…

Всю обратную дорогу в Москву Слободкин не мог сомкнуть глаз — все ему казалось, где-то за окном вот-вот мелькнет, хоть на самом горизонте, крохотная кособокая церковка маленькой русской деревни на берегу Волги. Не хотел он верить в то, что Сухортова нет больше на свете.

Не мог он долго уснуть и в ночь после возвращения из первой в своей жизни командировки. Добравшись с вокзала до общежития, уставший до чертиков, сразу лег. Кругом при включенном свете уже похрапывали в разных углах ребята, пришедшие с работы. Сергей полежал несколько минут не двигаясь, потом просунул руку под подушку, чтобы принять позу поудобнее, нащупал там ученическую тетрадку, которую в числе других немногих вещей принес сюда из дома. Повертел тетрадку в руках, попытался вспомнить, от какого класса могла остаться — не начатая, с чуть вылинявшей голубой обложкой. Не вспомнив, отложил, потом снова принялся разглядывать с такой пристальностью, словно хотел рассмотреть что-то невидимое простым глазом.

Сергей провел рукой по бумаге. Глянцевая, упругая, она от прикосновения пальцев чуть скрипнула в тишине, словно под остро отточенным грифелем. Запустив пятерню в ящик стоявшей рядом тумбочки, Слободкин извлек оттуда огрызок карандаша и скорее машинально, чем сознательно, вывел на первой страничке тетради неровными печатными буквами: «Дневник». Потом зачеркнул, но через несколько минут написал снова. Чуть ниже поставил дату: «13 мая 1943 года».

Карандаш побежал по бумаге…

«С того дня, как умерла мама, стало совсем одиноко мне на земле. Была от Зимовца протянута тонкая ниточка. Оборвалась. И свяжется ли теперь? Новые друзья? Со многими хорошими людьми повстречался в последнее время. Ломидзе, Лена, Вера Куцыбо, вообще вся „девчачья держава“… С такими не только Москву — всю планету можно пешком обойти. А Силуянов — летописец Великой Отечественной? А Валя Борц, одна из самых беззаветных ее героинь? А Фадеев, знаменитый писатель, потрясенный рассказом Вали о своих боевых товарищах — Кошевом, Тюленине, Шевцовой? А коллега по дебюту в прессе — Писарев? А ребята с „Мотора“? А Василий, безногий кузнец? А Савушкин? Если разобраться, парень на все сто. Неопытный просто».

Тут Слободкин поставил было точку, перечитал и понял, что остановиться не может. Глаза слипались от усталости, но буква вставала за буквой, строка — за строкой.

«Как же это в самом деле здорово, когда вокруг тебя такие люди! Громких слов не люблю, ненавижу их, а где взять негромкие, тихие, чтоб точно выразили мысль?»

Слободкин писал весь остаток ночи. За окном общежития, за светомаскировочной шторой было уже давно не 13-е, а 14-е мая, и тетрадь подошла к последней страничке. Вот уже обложка и — «Взвейтесь кострами, синие ночи…»

Больше ни писать, ни думать не было сил. Перечитал написанное, оглянулся по сторонам — не «усек» ли кто-нибудь его ночного бумагомаранья. К счастью, в комнате уже никого не было. Только за стеной, в умывальнике, послышался чей-то приглушенный, но бойкий смех, потом по коридору быстро просеменили чьи-то босые и, судя по всему, мокрые ноги, и все стихло.

Сергей поднялся, выволок из-под кровати свой чемоданчик, упрятал в него тетрадку. Пора было идти на работу.