Тихая, теплая ночь за окном. Такая тихая, что не верится, будто это самый разгар войны. Такая теплая, с таким крупным мерцанием южных звезд, что под их гипнозом можно забыть обо всем на свете.

Но Писарев, Слободкин и Савушкин, свесившись с подоконника одной из комнат заводоуправления «Мотора», сторожко всматриваются в темноту, вслушиваются во все ее еле уловимые шорохи.

Все трое они лежат вот так — грудью о подоконник — долго, им начинает уже казаться, что даже слишком долго.

Слободкин до такой степени устал за последнее время, что все чувства его притупило. Он пробует вспомнить, когда последний раз спал по-человечески, и не может. В тот день, когда с дежурства пришел? С какого дежурства? Они теперь часто, одно за другим. И потом, куда пришел смотря? В общежитие? Домой? В отдел? Вспомнил! В коридоре на ходу сколько раз спал, пока до отдела добирался! Сто сорок шагов коридорчик! Правда, по пути еще — «девчачья держава». Из полуоткрытой двери ее обязательно кто-нибудь спросит с сочувствием: «Как дежурилось?» Вот и не доспал своего. Отвечаешь бодро: «Хорошо дежурилось. Отлично». А сам уже перешагнул границу «державы» — надо же взглянуть, кто чуткость проявил. Лена-крохотуля? Или Нина? Или Люда? Или сама начальница? Спросонья не разберешь, кто разбудил тебя на самом интересном место. «Совесть у вас есть?» — «Чего-чего?» — «Совесть». — «Ах, совесть! Совести у нас нет, — за всех отвечает Лена, — узнайте в следующем отделе. И не проспите его, товарищ Слободкин». — «А может, вам помочь скрепки собирать? Вы рассыпали, Леночка?» — «Нет, не рассыпала». — «Рассыпали, рассыпали — вон как звенят под ногами, на весь коридор. Звень-звень… Трень-трень… Сейчас соберу, так и быть»…

Слободкин шарит рукой в холодном ночном воздухе и… просыпается.

— Вы слышите? — спрашивает он Писарева и Савушкина.

— Еще бы! — в один голос шепотом отвечают те.

Все трое, поеживаясь, быстро спускаются из заводоуправления вниз, спешат навстречу тонкому, но отчетливому звуку прыгающей по булыжнику серебрянки.

— А может, не надо? — вдруг на всем ходу останавливается Слободкин. — Напугаем ребят зря. Они себя чуть ли не преступниками почувствуют. Приказ нарушили! Деликатнее давайте как-нибудь.

— Как? — спрашивает Писарев. — Редактор велел своими глазами.

— А если своими ушами? — уточняет Слободкин. — Мало? Слышали, мол, как звенит серебрянка по заводскому двору… Все слышали?

— Все, — отвечает Савушкин. — А сейчас не слышно.

— Молодцы, ребята! Ходкие! Ну что ж, значит, в цехе интервью брать будем. Поворачиваем на сто восемьдесят. Пошли! Фамилии у нас все вот здесь, — говорит Сергей, хлопая себя по карману шипели.

В цехе Слободкин, Писарев и Савушкин прежде всего натолкнулись на уже знакомого им старого мастера, Василия Сергеевича.

— Ба! Обратно комсомол? — воскликнул старик и, вытерев концом ветоши руку, протянул ее всем троим. — Чего по ночам людям спать не даете?

— Кому не даем? — перебил его Слободкин и посмотрел на «гамак», в котором на этот раз никого из ребят не было.

Мастер усмехнулся.

— Сейчас явятся. У них дел знаете сколько?

— Знаем, — сказал Сергей. — Все знаем, папаша. После смены за серебрянкой ходят?

— Ходят, — ответил старик. — А что поделаешь? Вроде бы непорядок. Дрыхнуть нужно бы, сил набираться. Но я не протестую — пусть ходят. Сами ведь все разведали, после аварийщиков оборушки из-под земли достают. Попробуй им перечить.

— А зачем перечить? — удивился Писарев. — Дело хорошее. Нельзя ли повидать серебрянщиков ваших?

— Сперва покажем вам, сколько наволокли они стали. Хотите? — спросил мастер и, не дожидаясь ответа, подал знак Савушкину — веди!

В дальнем углу цеха Савушкин узким лучом ручного фонарика нащупал целую гору стальных прутков, лежавших около двери, распахнутой в темноту ночи.

— А вот и серебрянщики! — сказал мастер, поманив к себе пальцем двух ребятишек, разравнивавших прутки так, чтобы они заняли поменьше места.

Ребята подошли. Слободкин и Писарев поздоровались с ними за руку.

— Комсомольцы? — спросил Сергей.

— Беспартийные, — ответил один из них.

— Как это беспартийные? Комсомольцы! — поправил Савушкин. — Мы всех давно уже приняли: и тебя, Гордеев, и тебя, Панков, и многих других. Билеты скоро будем вручать прямо тут в цехе.

— Скоро, скоро, — незло передразнил мастер Савушкина. — Безбилетники. Правильно говорят, беспартийные.

— По сознательности они у вас старые большевики, — улыбнулся Сергей.

— Что верно, то верно, — согласился мастер.

— А нельзя ли хоть на пять минут собрать эту беспартийную массу? — спросил Писарев. — Потолковать надо.

— Нет, даже на три минуты нельзя. Вам разговоры разговаривать. А за пять минут простоя станков фронт недополучит…

— Да, да, простите, — виновато прервал его Писарев.

— Вот через полчаса пересменка будет, тогда беседуйте со свободными, сколько душе угодно, — сказал мастер, стараясь смягчить свой вынужденный отказ.

Скоро в коридоре перед Слободкиным, Писаревым и мастером стояло десятка полтора парнишек, усталых, чумазых. В полумраке толком не разобрать было их лиц. Но не нужно было никакой иллюминации, чтобы понять, как мало лет любому из них.

Чтобы разговор был меньше всего похож на собрание, Писарев, положив руку на плечо одного из мальчиков, сказал:

— Мы из ЦК комсомола, ребята, и из «Комсомольской правды». Есть к вам только один вопрос, можно?

— Можно, — за всех ответил Савушкин.

Слободкин дернул его за рукав. Ребята молчали, терпеливо дожидаясь, что будет дальше.

— Всего один вопрос, — продолжал Писарев, — но ответить на него должен каждый из вас. Ты, ты и ты…

— Какой? — спросил один из ребят, на которого в этот момент указал Писарев.

— Для чего вы ходите за серебрянкой, отрывая время, отпущенное вам для сна, для отдыха?

— Вам, конечно, идейный нужен ответ? — вздохнув, сказал все тот же паренек.

— Какой получится, — усмехнулся Писарев, — только честный.

— Спать-то все равно негде, — под чей-то смешок ответил парнишка.

— Общежитие вам скоро будет, — вступил в разговор Слободкин, — ремонт нового помещения под него заканчивается.

— Это точно, — поддержал его Писарев. — А когда новое общежитие будет готово, вы уже за серебрянкой не пойдете?

— Это уже второй вопрос, — озорно крикнул кто-то.

Все рассмеялись. И Писарев, и Слободкин, и Савушкин, и даже старый мастер Василий Сергеевич.

Когда смех утих, Писарев сказал:

— Самое главное, ребята, что вы духом не пали. Верно я говорю?

— А зачем падать? — опять подал голос парнишка с веселым нравом.

— Это уже второй вопрос, — в тон ему ответил Слободкин.

Новый взрыв хохота прокатился по всему цеху.

— Жаль, что у нас протокол не ведется, — полушутя сказал Писарев. — Можно было бы так записать: «Слушали: о серебрянке. Постановили: раскопки продолжать».

— Так и запишите, — ответил Василий Сергеевич. — Верно я говорю, граждане?

— Все верно, — сказал кто-то из ребят.

— Но тогда не обойтись еще без одного вопроса, — заметил Писарев. — На что пустить серебрянку? Во всесоюзном масштабе надо на дело взглянуть.

— Какое у вас предложение? — спросил мастер Писарева.

— Предложение хорошо бы самому рабочему классу высказать. Ну, кто смелый?

Все молчали.

Мастер достал платок, протер очки, поглядел вокруг, остановил свой взгляд на одном из стоящих в толпе ребят.

— Гордеев, у тебя отец где?

— На фронте, — ответил паренек.

— В каких войсках?

— Танкист он.

— А у тебя, Панков?

— И у меня танкист. Может, для танков это все? — Парнишка повел головой в сторону собранной серебрянки.

— Кто «за»? — спросил мастер.

— Все! — раздалось несколько голосов.

— Теперь уже точно нужен протокол, — серьезно сказал Слободкин. — Бумага есть у кого-нибудь?

— Вот бланк для наряда, — протянул Слободкину измятый листок Василий Сергеевич. — Пиши…

— Я? — удивился Слободкин.

— От имени всех, — сказал мастер. — Во всесоюзном масштабе, значит?

— Во всесоюзном, — подтвердил свою мысль Писарев. — Инициатива от вас через «Комсомолку» — по всей стране! Представляете?

— Не высоко берем? — усомнился мастер.

— В самый раз. Не высоко, — сказал Слободкин. — Большие дела всегда начинаются с малого.

— Ну, раз комсомол так считает, — развел руками мастер, — я «за». Как беспартийная масса?

— Я уже сказал вам, они все комсомольцы, — еще раз поправил Савушкин. — Все до единого.

— Тогда давайте это дело оформим так: комсомольцы «Мотора» начинают сбор металла на танковую колонну… Можно так записать? — спросил Слободкин.

— Можно!

— «Комсомолец», — сказал Гордеев, — назовем колонну.

— Правильно, — поддержал его Панков.

— Вот ты и пиши протокол. — Слободкин передал парнишке бланк для наряда.

Под общий смех Панков разложил листок на углу какого-то ящика.

Через несколько дней очерк Писарева и Слободкина о ребятах с «Мотора» появился в «Комсомольской правде». Под очерком стояло крупно набранное сообщение о том, что почин заводских комсомольцев обсужден в ЦК ВЛКСМ и поддержан.

Правда, прочитав очерк, Слободкин пришел в некоторое смущение. Заголовок был тот, который они написали, — «Серебрянка». Но в тексте многое подверглось такой основательной правке, что Сергею стало не по себе. Факты излагались в общем-то правильно, но слова были, на взгляд Слободкина, слишком выспренние. Чего там только не было! И «гвардейцы тыла», и «гордость духа», и еще что-то в этом роде.

Сергей, раздосадованный, позвонил было Писареву. Тот, как мог, утешил его:

— Не придирайся к словам, товарищ парашютист. В редакции и на заводе очерк понравился. С «Мотора» утром уже звонили, спасибо велели передать. А главное — смотри, какая каша заваривается! Действительно ведь на всю страну. Хочешь, я предскажу тебе дальнейший ход событий?

— Предскажи, — сердито, но покорно ответил Слободкин.

— Все комсомольские организации подымутся на это дело. Поступают уже первые телеграммы. Вот они, у меня в руках. Из Челябинска, Свердловска, Нижнего Тагила, Саратова… «Разногласия» только в том, что каждый хочет назвать будущую колонну по-своему. «Челябинский комсомолец», «Комсомолец Свердловска», «Молодой волжанин». Толково?

— Быстро откликнулись! — удивился Сергей.

Но он еще долго в тот день был мрачнее тучи. Ни за что ни про что нагрубил Ксюше, когда она спросила у него, зачем опять заказывать пропуск «этому Савушкину». Несколько раз проходил мимо отдела пионеров, даже не заглянув в его открытую дверь.

Когда из «девчачьей державы» позвонили о том, что пора в столовку, он рявкнул в ответ что-то сердитое. Даже сами слова «говорит „девчачья держава“», с которых обыкновенно начинался каждый звонок из отдела пионеров, показались ему вдруг не такими веселыми, как всегда.

— У вас плохое настроение, Сережа? — спросила Нина, почувствовавшая что-то неладное. — Может, нужна помощь сопредельного дружеского государства? Скажите — мы мигом!

— Все в порядке, — сухо ответил Слободкин.

— Ну, как хотите. Значит, места вам не занимать?

— Не занимайте.

— А в чем все-таки дело?

— Ни в чем. Просто некогда.

— Очень жаль, останетесь без фирменного блюда.

Сергей несколько секунд помолчал, потом спросил:

— Неужели пшенка? — голос его немного потеплел.

— Она самая. Мы уже из столовой звоним.

— И Лена с вами?

— И Лена. Дать ей трубку? Ну, что вы молчите?

Сергей не успел ответить, как в трубке послышался тоненький голосок Лены:

— Место вам уже занято, товарищ Слободкин. Придете?

— Ладно, приду… Но настроение у меня сегодня почему-то неважное. Сам не знаю почему.

— Первый признак того, что пора повидаться с друзьями.

— Согласен. Если честно сказать, пшенка особенно хороша за компанию.

— Ждем. Только пулей, Сережа, ладно? Нам ведь еще мыть посуду. Мы сегодня дежурим.

В столовой действительно кормили пшенной кашей. «Держава» на правах дежурной раздобыла каким-то образом для Слободкина одну лишнюю порцию любимого им блюда и была от этого счастлива. Все четверо — Лена, Нина, Люда и даже строгая начальница Вера Куцыбо, — угощая Сергея, шутили.

Но по-настоящему посветлело на душе у Слободкина, когда он понял, что никто из девчат, судя по всему, и в глаза не видел сегодняшней «Комсомолки», и, значит, ни перед кем из них ему не надо оправдываться. Только одна Вера Куцыбо, когда поднимались из-за стола, наклонилась к Сергею и негромко, но и не очень тихо сказала:

— У нас на Урале речка так называется.

— Как? — не понял Слободкин. — Какая речка?

— Серебрянка.

Сергей вскинул на Куцыбо растерянные глаза.

— Прошу вас, Вера!.. Мы не писали так, как там.

— Значит, все дело в этом? А мы-то ума не приложим, что с вами сегодня? Бука букой. Зря, зря вы, Сережа. Выспренно, конечно, что есть, то есть, но факты! Факты сами за себя говорят. Их трудно испортить. Словом, не огорчайтесь. Мы так просто рады за вас. Девочки! Наш собственный корреспондент!

Девчата рассмеялись. Как ни странно, именно этот смех и привел Слободкина в окончательное равновесие. Не без подковыра, конечно, смешок. Но и без обидного сочувствия.

Через полчаса, разговаривая с Савушкиным, Слободкин уже и сам забыл о неудачном своем дебюте в прессе. Только был, пожалуй, излишне недоверчив ко всему, о чем «докладывал» ему заводской секретарь. По нескольку раз переспрашивал, все записывал в блокнот и каждую строчку заканчивал большим вопросительным знаком, похожим, как казалось сейчас Савушкину, на кобру. Проверим, мол, все, дорогой товарищ Савушкин. И перепроверим. Так надежнее будет. А когда речь зашла о новом общежитии, дату переселения в него записав, подчеркнул двумя жирными чертами. Интересовался буквально каждой мелочью. И сколько коек отремонтировали, и догадались ли выколотить матрацы, и даже чем и как выколачивали.

— И тумбочки есть? — спросил Сергей.

— И тумбочки, — покорно ответил Савушкин.

— А в тумбочках?

— Что «в тумбочках»?

— Я спрашиваю: что будет в тумбочках?

— Не понимаю. Что положено, то и будет…

— Барахолка, одним словом? — нахмурился Слободкин. — Порядок должен быть в тумбочке. По-ря-док! Нам старшина наряды давал за тумбочки. По два за каждую.

— Так то ж в казарме, — попробовал возразить Савушкин.

— Вы что так боитесь этого слова? — возмутился Слободкин. — В казарме, если там разумные существа живут, удобно, тепло, уютно и чисто. Кто в настоящей казарме не бывал, многое потерял в жизни! Моя коечка знаете где стояла?

— Где? — спросил Савушкин.

— У самого окна. Классное место! Весь кислород мой, все звезды мои и… все письма.

— А письма почему? — удивился Савушкин.

— Очень просто. Почтарик ротный письма нам через окно забрасывал. Для скорости. Мешок прямо на мою койку летел. Подумайте только! Целый мешок писем!

— И часто сваливались такие мешки?

Слободкин вздохнул.

— Сваливались. А как война началась…

Савушкин внимательно посмотрел на Слободкина. Вовсе он и не такой сердитый, как показалось вначале. Человек как человек. Со своей, наверно, нелегкой судьбой. И, конечно, честный, «Мотору» только добра желает. И не только желает — во многом помог. И вопросительные знаки в блокноте у него — вовсе не кобры. Нормальные знаки.