В отделе Слободкин никого не застал, ни одной живой души. Даже Ксюши. Ее еще три дня назад, оказывается, послали работать в колхоз, и взбунтовавшиеся телефоны безответно клокотали на всех столах отдела рабочей молодежи. Слободкин еще из коридора услышал, как надрываются до хрипоты звонки, а вбежав в комнату, растерялся — какую трубку хватать первой? Вон ту, ломидзевскую, наверно?

— Алло! Слушаю! Отдел рабочей…

— Товарищ Ломидзе? — не дал договорить Слободкину чей-то густой, хрипловатый бас.

— …отдел рабочей молодежи слушает, — все-таки закончил Слободкин фразу и улыбнулся, вспомнив в эту минуту, как у них на заводе паренек в рваной, давно не греющей телогрейке называл себя пятой бригадой, а был он в той пятой один-единственный человек — двух дружков его в больницу свезли. Вася, кажется? Да, Вася Попков. Мастер Каганов его как-то с богатырем сравнил, а Слободкин позавидовал Васе, силе его — ни дать ни взять богатырской. Сколько раз замерзая в цехе, в бараке, мечтал стать таким, как Попков, и чего-то всегда для этого не хватало. Или это казалось так? Нет, действительно не хватало, он думал об этом, Зимовцу говорил, тот только отшучивался: «Жив пока? Вкалываешь? Не хуже многих? Оно и Вася!»

Все эти мысли пронеслись в голове Слободкина мгновенно, но с такой поразительной отчетливостью, что он увидел перед собой не только эту негреющую телогрейку, но и каждую ее промасленную, насквозь пробитую временем складочку и чумазые, все в мазуте, Васины щеки — впалые, втянутые, в глубоких морщинах усталости…

— Вы что там умолкли, отдел рабочей молодежи? А? — зарокотал в трубке с новой силой хрипловатый бас, в котором шевельнулась вдруг, как показалось Слободкину, насмешливая нотка. — Вы отдел или не отдел?

— Отдел, — совершенно серьезно ответил Слободкин.

Бас кашлянул. От этого он стал еще гуще.

— Простите, как ваша фамилия?

— Слободкин. А ваша?

— Чунихин. Я с «Мотора».

— С «Мотора»? Кем вы там работаете?

— Директором.

— Вы директор «Мотора»?..

— Да, в некотором роде. Что ж тут удивительного? У меня к вам два дела.

— Ко мне?

— Ну, к отделу, конечно. Можете меня выслушать?

— Слушаю вас, товарищ Чунихин.

— Во-первых, я хотел бы поблагодарить товарища Ломидзе за то, что помог с общежитием. Где он, ваш заведующий?

— Его сегодня нет, он в командировке.

— Жаль. Передайте ему, пожалуйста, нашу благодарность. И товарищу Левыкину, конечно. Сможете, не забудете?

— Передам обязательно. Все устроилось?

— Устраивается. Только благодаря комсомолу. У нас все руки не доходили, а у Левыкина и Ломидзе дошли. Сразу, как только узнали про наши развалюхи на Стромынке. Поглядели бы вы, как там ребята жили!..

— Не жили, говорят, — вставил слово Слободкин.

— Да, да, не жили, а прозябали. Верно. Согласен. Сделали выводы.

— Да нет, я говорю, совсем не ездили на Стромынку ваши ребята. Это же у черта на рогах…

— Вы, значит, знаете? В курсе?

Еще бы Сергею не знать! Но он промолчал. А директор между тем продолжал восторженно:

— И о том, что нам дом помогли получить под боком у завода под общежитие, тоже знаете? Тогда докладываю — заканчиваем ремонт! Скоро новоселье! Приглашаем Левыкина, Ломидзе, ну, и вас за компанию. Так будьте добры, передайте наше спасибо своим начальникам.

— Передам, как только увижу. Что еще у вас к нам, товарищ Чунихин? Какая еще помощь от нас требуется?

— Вы сейчас удивитесь, товарищ Слободкин. Ребята наши, которые в цехе до сих пор жили, — мы к ним как относились? Мальчики! А они, знаете, что придумали? На заводе недостаток металла, задыхаемся без сырья, план еле-еле вытягиваем. Экономим-экономим — все равно не сходится конец с концом. Не хватает стали. И какой? Серебрянки! Вы рабочий человек?

— Я токарь, товарищ Чунихин.

— Прекрасно. Так вот, прихожу я на днях в один цех и вижу: над каждым станком — красный флажок. И белым по красному: «Вахта». «Что за вахта?» — спрашиваю. Оказывается, ребята решили заняться изысканием дополнительного металла, чтобы заводу из прорыва выйти. Первая мысль: Савушкин, комсорг, пыль в глаза пускает. Любит он без всякого повода шум подымать, рапорты там и прочее. Его хорошо знает товарищ Ломидзе. Прошу позвать ко мне Савушкина и мастера цеха. Уж я на них напустился, я напустился! Знаете, что они мне в ответ? «Мы тут ни при чем, ребята все сами, с них спрашивайте, товарищ директор». Начинаю спрашивать. Один отвечает: «Выполним». Другой. Третий. Как? Каким образом? Толком скажите. Ты, ты и ты! Думаете, растерялись? Ничуть! Словом, дело оказалось серьезное. Нашли где-то на окраине разбитые бомбежкой склады, там, под развалинами, — остатки серебрянки! Аварийная команда, видите ли, не все вывезла — есть еще кое-что под землей, только на большой глубине. Так вот они роют, как кроты, и волокут на завод пруток за прутком. Что вы на это скажете? Вы на мое место встаньте. Запретить не могу и разрешения дать не имею права. Верно?

— Верно.

Директор, ободренный поддержкой, продолжал:

— Собираю ребят, говорю, что должны они отдыхать после смены, а не за серебрянкой бегать. «Понятно?» — спрашиваю. «Понятно», — отвечают. А сегодня мне охрана докладывает: «Опять волокут! В обход проходной, через дырку в заборе. Ничего, говорят, не знаем, с нами собрания не проводили. Это в той смене было…»

— Так они же у вас молодцы, товарищ Чунихин! — воскликнул Сергей.

— Вот и я о том говорю, товарищ Слободкин. Они у нас… ну, как бы получше сказать? Одним словом, нельзя ли о таких в «Комсомолке» словечко? А? Стоят. Ей-богу, стоят. Подумайте, ладно? С товарищем Ломидзе посоветуйтесь, он у вас спец в этих делах, я знаю. И насчет общежития не забудьте. Скажите, нам стыдно всем, что у самих руки до сих пор не дошли.

Среди дня Слободкин в первую же свободную минуту позвонил в редакцию «Комсомольской правды».

— Мне нужен отдел рабочей молодежи, — сказал Сергей, набрав номер, указанный в газете.

— Отдел рабочей молодежи слушает. А откуда это?

— Из отдела рабочей молодежи ЦК.

Слободкин думал, что на том конце провода удивятся, но вместо этого услышал радостное:

— Как хорошо, что вы позвонили! Я новый тут человек, у меня к вам тысяча вопросов!

— Ко мне? — удивленно переспросил Слободкин.

— К вам, раз вы из отдела рабочей молодежи.

— Я тоже новый, ничего еще толком не знаю, — сознался Сергей.

— Вот и прекрасно! Встретимся — все вместе обмозгуем, выработаем общую линию.

Через час Слободкин и Писарев сидели друг против друга и разговаривали, как старые приятели, которые давно не виделись и у которых накопилось столько дел, что их, говори, не говори, все равно все не обсудишь.

Слободкин рассказал о планах своего отдела, Писарев — своего. Обдумывали, как лучше освещать соревнование комсомольских бригад, как провести совместный рейд проверки общежитий, как к тому подступиться, как к этому. Вместе все-таки как-то веселей получалось, интереснее. Оба были довольны тем, что нашли один другого. Главное, что их объединяло, — это, как ни странно, было именно то, что оба они действительно не имели опыта в том деле, которое на них свалилось. Выяснилось, например, что Писарев всего несколько раз выступал в газете.

— Фамилия у меня литературная, да? А из-под пера — только докладные да прожекты всякие. А вы? Писали что-нибудь?

— Что вы! — воскликнул Слободкин. — Хотели меня как-то в многотиражку сосватать, но, слава богу, передумали. Я-то уж точно двух слов связать не умею. Но на вас у меня, честно говоря, надежда была. Я ведь зачем приехал?

— Познакомиться.

— Это само собой. Но есть у меня ребята на примете! Вот такие! — Слободкин поднял вверх большой палец.

Ночь застала Слободкина и Писарева за сочинением заметки о ребятах с «Мотора». Сергей извлек свои записи, наскоро сделанные после разговора с Чунихиным. Писарев притащил откуда-то старый, разбитый ремингтон и килограмма два бумаги.

Шелестели страницы, стучали клавиши машинки, скрипели перья, ломались, затачивались и снова ломались карандаши… а заметка не двигалась. Даже путного заголовка не удавалось придумать. В голову лезли какие-то выспренние, затасканные и потому ничего не значащие слова.

Окончательно выбившись из сил, Писарев сказал:

— А газета все-таки выходит. И какая газета!

— Как же она? — чистосердечно удивился Слободкин.

— Ну, во-первых, не в каждом отделе сидят такие Писаревы. Во-вторых, энтузиазм тут какой, знаете?

— Энтузиазма-то и нам с вами не занимать. — Слободкин вздохнул и устало уронил голову на ладони.

Снова и снова ломались карандаши, скрипели перья, испуганно вздрагивал от тяжелых, неуклюжих ударов старик ремингтон… К утру заметка все-таки была готова. Она называлась броско и оригинально — «Передовики соцсоревнования», была отпечатана по всем редакционным правилам через два интервала и скреплена подписями двух падающих от изнеможения авторов. Если бы не бдительность главного редактора, которому понес заметку Писарев, она бы, очевидно, даже увидела свет.

— Прочитал редактор? — упавшим голосом спросил Слободкин Писарева, когда тот, бледный и взъерошенный, возвратился в отдел.

— Два раза даже.

— Не подошло?

— «Работаем, работаем, говорит, а в газету вставить нечего».

Слободкину стало стыдно, как будто его высекли на глазах у всех подписчиков «Комсомольской правды».

— Ну куда мы с тобой годимся? — Сергей в расстройстве даже не заметил, как перешел с Писаревым на «ты».

— Особенно я, — в тон ему ответил Писарев.

— Почему именно ты?

— Потому, что редактор велел все переделывать.

— И ты дал согласие, — вздохнув, догадался Слободкин.

— А что делать? Служба! «Поезжайте, говорит, на завод, проведите там день или два. Надо этих ребят вам своими глазами увидеть. Всех вместе и каждого в отдельности. Прутки вашей серебрянки должны, мол, зазвенеть на страницах. Вы понимаете, какой материал раскопали? Колоссальный! Поезжайте сегодня же…»

— Я никуда не поеду! — решительно перебил Писарева Сергей. — Не по зубам мне это дело.

— Мне по зубам, да? Впрочем, ты прав, конечно. По зубам. Так мне и надо, кретину, врезался в эту чертову журналистику, как собака в кегельную игру. Говорили мне умные люди…

Писарев нервно шагал по комнате. Очки его с одним треснутым пополам стеклышком уползли куда-то под черный, почти синий, давно не чесанный вихор, руки дрожали. В такт шагам Писарева дрожал графин с водой, дрожала на столе настольная лампа с зеленым абажуром.

— Еще одна такая ночка — свихнуться можно, честное слово, — сказал Слободкин.

Писарев ответил не сразу. Он порылся в ящиках стола, извлек оттуда два блокнота. Один из них затолкал во внутренний карман своего пиджака, другой протянул Слободкину.

— И все-таки надо попробовать. Назвать он знаешь как предлагает?

— Как? — деланно равнодушным тоном спросил Слободкин.

— «Серебрянка». Как по-твоему?

— По-моему, плохо. Мы же не о железяке должны писать, а о людях.

— Должны. Хорошо сказал.

— Не придирайся к словам. Плохой заголовок придумал твой редактор.

— Но ведь и не «Передовики соцсоревнования»?

— Тут хоть смысл есть какой-то. А в «Серебрянке» что?

— Символ. Ей-богу, это не так плохо, как кажется. Просто привыкнуть надо. «Как закалялась сталь» — книга не по технологии термической обработки металла, а о людях, согласен?

Слободкин задумчиво посмотрел на Писарева.

— «Серебрянка»… А может, все-таки еще как-нибудь? — спросил Сергей.

— Подумаем. Редактор не настаивает. Он вообще человек у нас мягкий, но на сознательность нашу жал вот так! Если вы ни черта не понимаете, говорит, куда вы годитесь?

— Да, сразу видно, человек мягкий, деликатный. Я бы ему коротко ответил, по-рабоче-крестьянскому! «На мою сознательность, товарищ…» Как его фамилия?

— Курасов.

— «На мою сознательность…» А по имени-отчеству?

— Филипп Иванович.

— «На мою сознательность, товарищ Филипп Иванович, кто только не давил. В десанте — Брага, Поборцев. Командиры справедливый народ, куда денешься? На заводе — Каганов, Строганов, Баденков. Тоже комсостав, и с понятием. Теперь Маросейка жмет. Все давят, давят, давят. И все на самую любимую мозоль — на сознательность. Так нажимают, что даже характер портится. А сознательность на исходе, товарищ Курасов».

— Так бы и рубанул? — спросил Писарев.

— А что? — ответил Слободкин.

— Редактор все-таки. Тоже комсостав.

— Ты еще издеваешься? Пойми, сознательность только в энзэ осталась. Про энзэ знаешь, что в уставе записано?

— Знаю. Так когда же все-таки едем на завод?

Сергей задумался, потом нерешительно сказал:

— Я могу только ночью, после работы. Не раньше двенадцати.

— Ну что ж, ночью так ночью! — воскликнул Писарев. — Я знал, что ты согласишься.

— Если б мы были подольше знакомы, я бы, так и быть, выдал тебе один секрет. — Слободкин глубоко вздохнул.

— Говори, коли начал. Как коллега коллеге.

— Девушку я одну ищу.

— Ну и что?

— И она меня ищет.

— Так…

— Не сообразил еще?

— Нет. А где она?

— На фронте.

— Понятно. В госпитале познакомился? Воевал ведь?

— Нет, не в госпитале. До войны еще. Добровольцем она потом ушла. Куда ни пишу, куда ни стучусь, везде обещают, обещают, обещают…

— Теперь понял, — воскликнул Писарев, — через газету хочешь голос подать. Точно?

— Смешно? Да? — смущенно спросил Сергей.

— Нет, почему же? Только сам-то ты там газеты регулярно читал?

— Но ведь может же быть случай такой — на переформировку откатились или нет приказа наступать. Газетка и пошла из рук в руки, пробралась из окопа в окоп, куда хочешь, хоть на передовую. Согласен?

— В общем и целом. Но приказ наступать есть. Ты сам-то газету видишь? — Писарев протянул руку, достал с подоконника подшивку.

— Вижу. Жаркое будет лето. Мне и дружок так пишет. Но чем, скажи, черт не шутит?

Слободкин помолчал, машинально уставился в сводку Информбюро и сказал:

— Вчерашняя, а все равно интересно. Не устанешь такое читать и перечитывать. Слова-то какие: «Взломали глубоко эшелонированную оборону противника», «перешли в контрнаступление», «овладели», «выбили», «захватили»… Музыка! Номерочка нет лишнего?

— Я тебе сейчас сегодняшнюю принесу! — обрадованно воскликнул Писарев. — А вечером — завтрашнюю. Как для нашего специального корреспондента!

— Ну, коли так, — сказал Сергей, озорно улыбнувшись, — еду с тобой на завод! Уговорил.