Я в Мире

Вам только дай повод во что-нибудь вляпаться, как вы начинаете получать от этого удовольствие.

Высказывание одного учителя

Если подросток средней школы находится в постоянном поиске себя, и прежде всего себя в школьном коллективе, то мир старшеклассника, в котором он продолжает поиски, уже значительно шире. Кажется, что старшеклассник уже немного не здесь, не в школе. И это ощущение, как правило, не обманывает. Если подростковый кризис был хоть как-то пройден, то будущий выпускник активно и радостно налаживает отношения с миром, далеко выходящим за рамки школы. И правильно делает. Это адаптивное поведение. За 9–10 лет хорошо усвоив правила одного мира – собственной школы, он начинает разбираться в обстоятельствах, которые предлагает ему жизнь, значительно отличающихся от того, чем он дышал предыдущие десять лет.

У многих из нас воспоминания о периоде старшей школы полны необыкновенными приключениями, страданиями и радостями первой, часто несчастной любви, крепкой дружбой и чередой первых предательств. Это и приобретение нового опыта, о котором взрослый мир предпочел бы не знать, но через который почти каждый взрослый прошел в свое время: первая сигарета, первое похмелье, первый секс. Никуда от этого не деться. Неадаптивно, невозможно, не в «норме» приобретать этот опыт где-то после тридцати. Всегда это происходило в старшей школе. Происходило со всеми, за исключением детей из строгих семей с жесткими правилами и суровыми наказаниями или из учебно-центрированных школ, где уроки и домашние задания заслоняют от ребенка и учителей весь мир. Живя в сложных социальных условиях, наоборот, эти первые опыты дети получают, находясь еще в средней школе, а к старшей могут уже бросить курить или, наоборот, начать пить по-взрослому.

Мне кажется, встретиться с новым опытом именно в старшей школе – самое время. Именно когда ребенок еще при родителях, не уехал в другой город поступать в ВУЗ, окончательно не отделился психологически и территориально. Он встречается с новым, когда рядом система, которая его вырастила и воспитала: семья и школа. Люди из этого окружения могут оказать ему помощь, если что-то пойдет не так, поддержать, утереть слезы, поделиться опытом, дать совет. При условии, конечно, если взрослые из этой системы – реально взрослые и не станут впадать в неизвестно откуда взявшееся ханжество: «Как они могли (поцеловаться, напиться, закурить)?», или паранойю: «Сегодня напился, завтра станет наркоманом, в тюрьму сядет, Родину продаст!»

Чем осуждать подростка за проступки, которые каждый из нас совершал, будучи в его возрасте, лучше помочь ему пройти через неприятности. Дать возможность осознать причины и последствия его действий. Объяснить простые правила, рассказать о том, как это бывает у других, и утешить тем, что все проходит.

В моей практике, к сожалению, нередки случаи, когда неадекватная реакция школы на подобные первые опыты наносила серьезный вред старшему подростку. Травмы, полученные в таких случаях, не просто негативно влияют на психику, они способны сломать судьбу.

Маленький городок средней полосы России. Всем про все становится известно раньше, чем успеешь дойти из магазина до собственного дома. Жизнь тиха и размеренна. Жениться и разводиться нет смысла. Потому что это ничего не меняет. Те, кто, прожив здесь пять лет, продолжает ждать и верить в романтическую и светлую любовь, навсегда остаются одинокими.

Она – десятиклассница одной из двух школ города. Умница девочка, тихая и послушная хорошистка, чью светлую головку не посещало ни одной мысли чернее, чем зависть к сестре, которой как-то несколько лет назад папа из командировки привез невероятную импортную куклу.

Обычно все теряют голову по весне, когда дурманят и пьянят запахи вновь начинающейся жизни, и от любви никуда не деться. К ней чувства ворвались осенью, когда солнце зажигает листья, а потом ветер носит их по городу, как золотые письма. Точнее, сначала влюбился он. Ей бы даже в голову не пришло, такая она правильная. А он влюбился. Сначала просто пялился на нее на уроках, потом домой вместе ходили. Но дорога короткая, за пять минут ни о чем и поговорить не успеешь. Потому стали ходить к реке, в лесу гуляли. Даже за руки при других не держались, а поцеловались вообще через несколько месяцев только: темные вечера ноября создавали иллюзию интимности и как будто давали возможность скрыться от чужих глаз.

Конечно, все о них знали. По как будто поначалу до этого не было никому никакого дела. Ребятам казалось, что все и должно быть таким: прекрасным фоном для их тихой и нежной любви. Она помнит точную дату: 24 декабря, когда мир вдруг перестал быть колыбелью, а превратился в прокрустово ложе. Елена Петровна, завуч школы и учитель литературы, попросила ее остаться после урока. Она не помнит ничего из этого разговора. Помнит только ее узкие губы, лоб, прорезанный морщинками, голос, который почему-то делал девушку грязной, запачканной чем-то таким, что не отмоется во веки веков. Еще помнит жгучий стыд, от которого хотелось перестать жить.

Он утешал ее, говорил, что все это глупости, они же не делают ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Она не могла успокоиться, боялась, что узнают родители. И не напрасно. Мать после похода в школу кричала так, что, наверное, было слышно в деревне за рекой.

– Шлюха, еще в подоле принеси! Тебе только шестнадцать, а ты уже любовь крутить! Весь город говорит! Мне на улицу не выйти, от стыда глаза не поднять!

Отец успокаивал мать, уговаривал:

– Чего страшного-то? Ну, любовь у них, да и у кого ее не было? Закончат школу, захотят – поженятся. И парень он хороший, ты ж сама всегда говорила, что добрее его матери и лучше медсестры во всей области не найти.

Но мать кричала, кричала. Ей трудно вспоминать спустя много лет, через что тогда пришлось пройти. В школе было тяжелее всего… Некоторые учителя смотрели так, будто она ходила по школе голая. И комсомольское собрание, которое они устроили по этому поводу: «У нас передовая школа, лучшая в районе! Мы не допустим безнравственности и не будем поощрять разврат. Наша комсомольская организация должна воспитывать стремление к знаниям и патриотизм!» Это сейчас она взрослая и рассказывает свою историю с тяжелой печалью, сквозь которую пробивается едкий сарказм. Это сейчас она понимает, что Елена Петровна и иже с ней были просто несчастными училками: кто жил с гулящим мужем, кто был просто одинок, кто разведен. Но тогда…

Она хорошо запомнила тот февральский вечер, когда стыд и отчаяние стали такими невыносимыми, что она решила свести счеты с жизнью: выпила уксус. Боль, ужас отца, гнавшего машину в районную больницу, – всего этого она не помнит. Самое страшное ждало ее впереди: глаза подруги, пришедшей навестить ее в больнице, и шепот: «Ему ведь сказали, что ты отравилась… Ну и он тоже, только не уксусом, ядом крысиным. Вчера похоронили. Мать его в больнице, говорят, не выкарабкается, инфаркт. У нее же на свете, кроме него, никого, ты же знаешь».

Она уехала из этого места навсегда, жила в больших городах. Выучила языки, научилась выживать в любых условиях, зарабатывать деньги. Но ни друзей, ни врагов в ее жизни больше не было. Свои чувства она научилась скрывать даже от самой себя. Женщин-начальниц не переносит, поэтому работает только в одиночку. С мужчинами давно даже не пытается начинать какие-либо отношения, потому что каждый раз в самый нежный момент совершенно неожиданно и удручающе регулярно все прекращает фраза, выстреливающая в ее голове: «Это же не Он!»

Учитель старших классов, особенно в социалистические времена, прикрываясь якобы воспитательными задачами образовательной системы, имел возможность, а иногда и считал своим долгом влезать в интимную зону своих учеников, нередко реализуя при этом только собственные цели и амбиции. Кто назначил его на эту роль? Даже у родителей ребенка есть достаточно ограниченные права решать, что хорошо для него, а что плохо.

Так каково же участие учителя в интимных вопросах первого опыта? Мне кажется, здесь очень важно быть предельно корректным, находиться, как говорят гештальтисты, исключительно на границе контакта. Если ребенок доверяет и сам просит поддержки или совета, можно тоже сделать шаг навстречу. Если подростка что-то тревожит, учитель может сам предложить разговор по душам, но если ребенок отказывается от помощи, а ситуация продолжает ухудшаться, тогда в совещательном ключе (!) обсудить это с его родителями.

В любом случае, если учитель сам не разобрался в своем отношении к любви, сексу, алкоголю, курению, то лучше заняться изучением собственной рефлексии и исследованием своих чувств, чем калечить неосознанными убеждениями личную жизнь учеников. Я неоднократно наблюдала, как отношение взрослых к интимным вопросам как к чему-то грязному, пошлому, недостойному делало их и в воображении детей таковыми. А ведь любовь и секс способны наполнить нашу жизнь радостью, нежностью и счастьем. Алкоголь и курение в лучшем случае также могут быть небольшим удовольствием, которым и взрослые не гнушаются, в худшем случае становятся зависимостью, которая создается генетикой, взаимоотношениями в семье и дальнейшей послешкольной жизнью.

Конечно, школа не должна одобрять или поддерживать алкоголизм, курение или раннюю сексуальную жизнь учеников. Но вместо того чтобы навешивать ярлыки, давать прямолинейные оценки этим явлениям, высказывать зачастую весьма ханжеские или двуличные мнения (далеко не все учителя безупречны в данных вопросах), лучше обозначить и выразить позицию школы. Озвучить и транслировать это как определенные правила: в школе пить и курить нельзя. Таковы условия, заповеди, как «не убий» и «не укради». Если ты их нарушаешь, тебя ждет наказание. Пьет или нет подросток за пределами школы – за это в основной мере несут ответственность его родители и сам ученик. Школа отвечает за то, что происходит в ее стенах. Разграничение ответственности. Каждый отвечает за свое.

В советское время школа была представителем государства, а государство нарушало любые интимные границы граждан, указывало, кого любить, во что верить, как жить. Потому и школа могла взламывать индивидуальные психологические границы каждого, кто принадлежал ее системе (не только учеников), и осуществлять свою идеологическую коррекцию. Но если мы хотим жить в демократическом обществе, если идеи гуманизма нам хоть сколько-нибудь близки, мы должны максимально бережно и уважительно относиться к жизни другого человека, не нарушать его психологических границ, независимо от того, учитель это или ученик.

Я в девятом классе. Мой мир непрост, и в нем много тревоги. Я еще не знаю, кто я такая и кем буду. И, что уж говорить, бывает страшно: вдруг никем не смогу стать, вдруг из меня ничего не получится…

Моя классная руководительница, достаточно молодая и уважаемая всеми женщина, сидя с нами в узком кругу, смотрит несколько затуманенным взглядом.

– Вот ты точно чего-то добьешься в жизни, – кивает она моей подруге, – потому что ты умеешь приноравливаться и чувствовать, когда кому и что нужно. А из тебя, – обращается она ко мне, – никогда ничего не выйдет, потому что ты наивна, скромна и не умеешь приспосабливаться.

Нужно ли объяснять, насколько ее реплика усилила мою тревогу? Я ведь хорошо к ней относилась, верила ей. Это сейчас я понимаю, каким серьезным этическим нарушением были тогда ее слова в наш адрес. Сегодня мне ясно, что эти фразы она говорила о себе, судя по тому, как сложилась ее жизнь. Это теперь я не боюсь, потому что я состоялась и уже ничья проповедь не способна меня настолько ранить. Но ведь прошло больше двадцати лет, а я до сих пор помню ее слова «из тебя ничего не получится». Зачем? Что ею двигало?

Учитель, умеющий чувствовать и уважать собственные границы, никогда не нарушит интимного мира ребенка. Учитель, себя осознающий и уважающий, никогда не будет компенсировать собственные неудачи через проявление власти над тем, кто ему доверяет или просто подчиняется.