в которой Гретхен разглядывает морской утес, сердится из-за того, что не обнаруживает там для себя ничего интересного, и добровольно берет на себя ночное телефонное дежурство

Во вторник Гретхен как порядочная явилась в школу и честно отсидела пять часов: ее никто не беспокоил, и она тихо подремывала, ни во что не включаясь. Со стороны одноклассников тоже никаких будоражащих сведений относительно Флориана и его высказываний в адрес Гретхен не поступало. Флориан относительно нее вообще никак не высказывался! Предложенные Гретхен принципы христианского человеколюбия, похоже, возымели свое действие!

Это отметила даже Габриэла.

– Мое почтение, старушка! – сказала она на большой перемене. – В очередной раз ты оказалась права!

Гретхен договорилась с папой, что он в час заедет за ней в школу. Они собирались поехать покупать купальник и босоножки. У папы, конечно, не было того изысканного вкуса, какой отличал Хинцеля, прекрасно умевшего выбирать для Гретхен одежду, но зато у папы имелся солидный кошелек, который он охотно вынимал из кармана по первой просьбе. Правда, он немало удивлялся тому, что какие-то три «тряпочки», из которых шились бикини, стоят дороже, чем футболка приличного размера, но тем не менее он покорно доставал необходимую сумму и расплачивался. А когда у него заканчивалась наличность, он спокойно пускал в ход свои карточки – American Express и Diners Club Card. Гретхен никогда не приходилось просить: «Пап, купи мне, пожалуйста, еще…» Наоборот, это папа ей все время предлагал: «Гретхен, не хочешь купить еще…»

Если бы у Гретхен были менее скромные потребности, то поход за купальником и босоножками закончился бы тем, что домой она вернулась бы обвешанная ворохом пакетов с модными покупками. За один свой обеденный перерыв папа, глазом не моргнув, мог потратить столько денег, сколько иные люди в месяц не зарабатывают. Но, отрешаясь от того, что Гретхен вообще шмотками особо не интересовалась и обходилась малым, она в принципе не вполне понимала, может ли папа с чистой совестью так сорить деньгами. В семье Закмайеров о деньгах не принято было говорить; разве что иногда в разговорах проскальзывало, что папа зарабатывает «хорошо», а мама «совсем не очень». Но их общий доход, дескать, таков, что беспокоиться абсолютно не о чем. Правда, время от времени Гретхен попадались на глаза папины выписки по счетам из банка, и она с удивлением обнаруживала, что папа в большом минусе. Если же Гретхен, от природы склонная к экономии и бюджетной дисциплине, спрашивала папу об этом, он только смеялся и говорил, что его минус – это так себе, мелочевка, потому что у него колоссальный лимитный кредит и что сегодня у любого порядочного человека имеются долги в силу специфики отечественной экономики, ориентированной на сохранение рабочих мест. Экономика, говорил папа, должна процветать, а процветать она может только тогда, когда люди радостно тратят свои честно заработанные деньги, а не маринуют их в кубышке.

Гретхен, признаться, не слишком разбиралась в этой материи, но почему-то сильно сомневалась в том, что отечественная экономика расцветет пышным цветом, если папа будет покупать французское вино, итальянскую обувь, немецкие машины, швейцарские часы, японские телевизоры и голландские розы. Она была уверена, что папа просто не умеет разумно обходиться с деньгами. Во всяком случае, со своими. С деньгами макаронной фабрики, например, он обходился, судя по всему, вполне разумно. Иначе он не доработался бы до такой ответственной должности – он был как-никак финансовым директором!

После успешного похода по магазинам Гретхен вылезла из папиной машины возле дома всего с шестью пакетами в руках. Папа поехал обратно на работу, на фабрику.

В пакетах у Гретхен были два купальника, две пары босоножек, четыре футболки, одно короткое платье, одни льняные брюки и разная полезная косметика. Гретхен, довольная таким уловом, пихнула боком дверь в парадную и столкнулась нос к носу с Конни. Он как раз вынимал почту из ящика.

– Закупилась, соседушка? – спросил Конни, показывая на пакеты в руках Гретхен.

Она кивнула. Конни изучил логотипы на пакетах и присвистнул:

– Магазинчики-то все какие модные!

Гретхен не знала, что хочет сказать этим Конни, – это хорошо или плохо? На тот случай, если Конни все-таки высказался в порядке осуждения, Гретхен небрежно сказала:

– Да это папа у нас в другие магазины не ходит!

– Толковый папа! – отозвался Конни. – Смотри, у вас тоже уже полна коробочка! – добавил он, показав на почтовый ящик Закмайеров.

Гретхен достала из кармана связку ключей, открыла ящик и вытащила целую гору листков.

– Сплошная реклама! – пробормотала она, перебирая почту.

Среди проспектов супермаркетов, которые приглашают на открытие, буклетов каких-то лотерей, каталогов мебельных магазинов, объявляющих распродажу, и тоненьких брошюрок с предложением заказать товары с доставкой на дом обнаружилась одна-единственная открытка. На открытке был изображен скалистый утес на берегу моря, на другой стороне было написано: «С неизменной любовью, Хинцель».

Прочитав это послание, Гретхен совершенно не обрадовалась – сердце у нее не забилось и пульс не участился. Потому что открытка была адресована «госпоже Элизабет Закмайер». Гретхен не испытывала ни малейшей радости по поводу того, что Хинцель по-прежнему любит ее маму. Она еще раз перебрала весь ворох бумаг, но открытки, адресатом которой значилась бы Гретхен Закмайер, не нашла.

– Может, почта просто плохо работает, – сказал Конни. Как человек тонкий, он сразу догадался, в чем дело.

– Чушь! – фыркнула Гретхен. – Плохо работает голова у этого типа!

– Ну, по крайней мере, объявился! – сказал Конни.

– Вот молодец! Честь ему и хвала! – сердито бросила Гретхен.

– Я, конечно, не психолог, – проговорил Конни, – но мне почему-то кажется, что это он тебе подает сигнал, только не напрямую, а через твою матушку! Чтобы сохранить лицо.

Гретхен сунула открытку в один из пакетов, рекламный мусор затолкала в стоявшую рядом картонную коробку и покачала головой.

– Нет, ошибаешься! – ответила Гретхен. – Хинцель действительно любит мою маму. Она его тоже. У них любовь прямо с первого взгляда!

– Ты занята сейчас? – спросил Конни, поднимаясь по лестнице.

– Да нет, – сказала Гретхен.

– Тогда я загляну к тебе, нам нужно обсудить кое-какие детали перелета, – объяснил Конни.

Гретхен открыла дверь в квартиру.

– И что за детали? – поинтересовалась она.

– С билетами до Афин у нас все в порядке, – объяснил Конни, входя в коридор и ставя на пол пакеты с покупками, которые забрал у Гретхен по дороге. – А вот с билетами до Пароса некоторые проблемы. Пока мы в листе ожидания.

Конни прошел в гостиную, уселся на кожаный диван и огляделся.

– Ох, какая у вас тут вдохновляющая пустота! Прямо глаз отдыхает! – проговорил он.

– И что это означает? – спросила Гретхен.

– Это означает, что я бы с удовольствием к вам переселился! – ответил Конни. – Наша квартира, забитая под завязку всякими древностями, для меня сущее наказание!

– Да я про лист ожидания спрашиваю! – Гретхен начала терять терпение.

– Это означает, что мы только в последний момент узнаем, возьмут они нас или нет! – объяснил Конни. – Уже когда прибудем в Афины.

– Вот засада! – пробормотала Гретхен.

– Именно! – отозвался Конни. – Поэтому я думаю, что будет разумнее сразу забронировать места на паром. Правда, дорога дальняя – восемь часов в пути! Или ты страдаешь морской болезнью и не переносишь качку?

Гретхен ни разу не путешествовала по морю и поэтому не знала реакции своего организма на качку.

– Хотя чем это тебе грозит? Ну, вывернет тебя немножко наизнанку, так ты же не одна! Рядом с тобой будет человек, который тебе и пот со лба утрет, и по головке погладит!

Гретхен согласилась на этот морской вариант, потом угостила Конни апельсиновым соком, спросила, не помирился ли он уже с Мартиной, услышала в ответ, что ни о каком примирении и речи быть не может, а затем распрощалась с Конни, у которого вдруг обнаружились какие-то «срочные дела». Гретхен, конечно, догадалась, что никаких таких срочных дел у него нет. Он сбежал только потому, что к ним присоединился Гансик, который притащился в гостиную со своей древней коллекцией птичьих перьев.

– Хочу снова начать собирать! – сообщил он Гретхен и Конни.

Конни не проявил ни малейшего интереса к тому, чем отличается перышко волнистого попугайчика от перышка канарейки, и попросту дал деру.

Гретхен тоже не очень-то интересовали эти разъяснения, но из любви к брату она покорно согласилась слушать его лекцию. Чтобы удовольствие не было односторонним, Гретхен решила извлечь выгоду из этого мероприятия и начала выклянчивать у Гансика дублеты. В результате она стала обладательницей внушительной кучки прекрасных пестрых перьев. Прямо сокровища, которые пригодятся для «Крыльев»! Гретхен сложила драгоценный подарок в коробку из-под обуви и с грустью посмотрела на всю эту красоту: «Похоже, все-таки я сошла с ума! Он меня бросил, а я тут перышки для него собираю! Извращение какое-то!»

Гретхен подошла с коробкой к окну. «Правильно было бы, – думала она, – взять и выкинуть все перья на ветер! Другого он не заслужил! Честное слово!»

Довольно долго простояла Гретхен у окна, но так и не смогла осуществить задуманное. Она действительно хотела так поступить! Но рука, сжимавшая коробку, как будто одеревенела. Эта рука крепко прижимала коробку к животу и не желала шевелиться. Гретхен отошла от окна и поставила коробку на полку – тут вредная рука почему-то снова ожила!

Вскоре нежданно-негаданно явилась мама, у которой в этот день после работы обычно был психологический тренинг. Она сказала, что у нее разболелась голова, и потому нет сил идти на занятия, и ужинать она тоже не будет.

Прихватив две газеты, она отправилась к себе в комнату и закрыла дверь, подав ясный знак домочадцам: «Мне нужен покой, тревожить только в крайнем случае!»

Гансик и Гретхен с уважением отнеслись к этому маминому желанию, но Магде, вернувшейся с продленного дня, было совершенно плевать на все запреты. Она ввалилась к маме в комнату, плюхнулась к ней на кровать и принялась громко и визгливо докладывать ей о крупной ссоре с одной «противной-препротивной-наипротивнейшей» одноклассницей.

Гретхен попыталась выманить Магду из маминой комнаты:

– Пойдем сыграем в дурака!

– Я тебе что, младенец – в дурака играть?! – возмутилась Магда. – В бридж согласна, а так – нет!

Гретхен совсем не разбиралась в сложных правилах бриджа, и потому ей пришлось отказаться. Тогда она решила закинуть другую приманку:

– Хочешь, приготовим что-нибудь вкусненькое? Вот что скажешь, то и сделаем!

– Я ем только маринованную мини-кукрузу! Забыла, что ли? Она в банках! Чего там готовить! – прокричала Магда.

– Ладно, пусть побудет у меня! – проговорила мама. – С ней даже легче, отвлекает!

– Я же говорю! От меня одна польза! – взвизгнула Магда и дружески ткнула маму кулаком в живот.

Гретхен не могла понять, как орущая без конца Магда может отвлекать от головной боли, но безропотно приняла к сведению эту мамину версию и отправилась в кухню готовить ужин в одиночестве. Она решила сделать гуляш. Гуляш – любимое блюдо и папы, и Гансика.

Гретхен как раз резала лук, когда в прихожей зазвонил телефон. Она подбежала к телефону, сняла трубку и сказала:

– Закмайер, слушаю вас!

Она несколько раз повторила «Закмайер» и «Алло, кто говорит?», но никто не отозвался. Гретхен повесила трубку и вернулась в кухню резать лук. Когда она приступила к нарезке мяса, телефон зазвонил во второй раз. И опять тишина. В третий раз телефон зазвонил, когда Гретхен жарила лук. Всего за то время, пока она занималась гуляшом, телефон звонил семь раз, и все семь раз никто не подавал голоса. Хотя на другом конце провода точно кто-то был, в этом Гретхен была совершенно уверена! Во всяком случае, она ясно слышала, как этот кто-то кладет трубку.

Потом два раза к телефону подходил Гансик. Он сказал, что различил музыку на заднем плане. И такое странное покашливание.

На десятом звонке Гретхен только-только начала накрывать на стол. Гансик в это время был у себя в комнате, занимался своей коллекцией.

– Не пойду, хоть застрелите! – пробормотала Гретхен, раскладывая приборы.

«Может, этот придурок наконец отстанет, если никто трубку не возьмет!» – подумала она.

После длиннющей серии звонков Гретхен услышала мамин голос:

– Закмайер, слушаю вас!

Полагая, что телефонный хулиган и с мамой будет играть в молчанку, Гретхен особо не прислушивалась к тому, что происходит в коридоре, как тут в гостиную влетела Магда и сообщила:

– Мама ругается на него! Ого-го-го как ругается!

– Не поможет! – сказала Гретхен. – Такие типы только радуются, если им удается вывести людей из себя!

– Это не «такой тип», это мамин знакомый! – объявила Магда.

– Не сочиняй! – Гретхен недоверчиво покачала головой.

– Я правду говорю! – заверещала Магда. – Просто мама не хочет, чтобы мы знали! – Магда потянула Гретхен за край футболки. – Ведь если мама ему говорит, что лучше он ей завтра все расскажет и что не надо никого оскорблять, так, значит, она знакома с ним? Верно? И к тому же выходит, что он не немой!

Гретхен вышла в коридор. Не на цыпочках, конечно, но все же стараясь не особо шуметь. Мамы в коридоре не было. И телефона на его привычном месте тоже не было. Гретхен проследила, куда тянется шнур. Он тянулся до самого туалета, а потом исчезал под дверью. Дверь в туалет была заперта. Мама спряталась от своих отпрысков подальше – настолько, насколько позволял десятиметровый шнур. Теперь она сидела в туалете с телефоном!

Магда прокралась за Гретхен в коридор и проводила ее до самого туалета. Тут она показала на дверь и прошептала:

– Это чтобы мы не слышали, что она ему говорит!

Гретхен чувствовала, что самым правильным сейчас было бы сгрести Магду в охапку и уйти с ней отсюда. Мама, в конце концов, имеет полное право разговаривать по телефону без помех и без подслушивания. Неважно с кем. Но и Гретхен не всегда действовала сообразно своим нравственным принципам. Особенно тогда, когда была в растерянности и хотела ясности. Она осталась стоять перед туалетом вместе с Магдой. Из-за двери донеслось:

– Прекрати пить и ложись спать! Ты уже и так лыка не вяжешь! Завтра утром я к тебе загляну. Но только при условии, что ты перестанешь мне названивать!

Магда расплылась в хитрой улыбке и утянула Гретхен обратно в кухню.

– Я знаю, кто это такой! – прошептала она. – Это Макс!

Гретхен опустилась на кухонную скамейку.

– Что за Макс? – спросила она.

– Макс, который до Рождества был другом Мари-Луизы! – теперь Магда опять включила полную громкость, не боясь, что мама услышит. – Ну тот, которому она в голову еще чашку с кофе зафитилила! От ярости!

– А почему он теперь нам звонит? – поинтересовалась Гретхен и принялась по обыкновению жевать прядку волос.

– Как почему? Потому что он теперь нашу маму любит! – объяснила Магда. Она опять понизила голос, села рядом с Гретхен и прошептала: – У него такая лабильная психика, у Макса!

– Не говори о том, чего не понимаешь! – рассердилась Гретхен и вытащила прядку изо рта. – Ты знаешь, что такое «лабильный»?!

– Конечно знаю! – заявила Магда. – Это когда кто-нибудь из-за любого чиха на стенку лезет и вечно всем недоволен, потому что ему все надоело, – вот он и есть «лабильный»! Мне Пепи объяснил. А он знает, потому что слышал, как Мари-Луиза обсуждала это с Лотти! – Магда привалилась к Гретхен. – Вот только мы точно не знаем, как наша мама относится к Максу – влюбилась она в него тоже или нет! – Магда снова перешла на шепот. – Мы думаем, что да. Но только, Гретхен, никому об этом не рассказывай! Особенно папе. Он у нас тоже какой-то лабильный!

Гретхен воззрилась на младшую сестру.

– Магда, что ты такое несешь?! – выдавила она из себя, заикаясь.

– Ой, что-то я раскричалась, прости! – прошептала Магда. – Мама услышит!

Ей даже в голову не пришло, что Гретхен пришла в ужас не от того, что та кричит, а от новостей, которые Магда только что выдала. Гретхен не стала ее разубеждать.

– И чтоб ты знала, – сказала Магда, слезая со скамейки. – Этот психологический тренинг, на который мама якобы ходит по вторникам, уже два месяца как закончился!

Магда весело поскакала на одной ножке из кухни.

Гретхен подошла к плите помешать гуляш. Прозрачные кружки лука плавали на поверхности. Папа твердо считал, что лук должен полностью развариться при тушении! Гретхен взглянула на часы. Папа должен появиться через полчаса. И, как всегда, с порога прокричит: «Умираю, есть хочу!» Она подозревала, что за оставшиеся полчаса лук не разварится. Гретхен выключила газ под кастрюлей, выудила из нее все мясо в миску и достала из серванта крупное сито, чтобы растереть жижу с луком.

Мама уже вышла из туалета и теперь направлялась к себе в комнату. Когда она проходила мимо кухни, Гретхен спросила ее:

– Ты будешь ужинать?

– Нет, спасибо, я сыта! – ответила мама. – Сыта по горло, ты даже себе не представляешь, как я сыта!

– Очень даже представляю, – пробормотала Гретхен и стала, стиснув зубы, протирать густую жижу с луком через сито.

Папа явился вовремя и сразу закричал с порога:

– Умираю, есть хочу!

Узнав, что мама с головной болью лежит в постели, он страшно переполошился. Он хотел было кинуться ее лечить – чаем, холодными компрессами, аспирином и добрым словом, – но Гретхен уговорила его даже не входить к маме в комнату.

– Мне кажется, она только уснула! – сказала Гретхен. – А сон – лучший лекарь!

Папа согласился с этим и добровольно отказался от роли доброго самаритянина. От гуляша папа пришел в полный восторг. Причем хвалил он явно не из вежливости, о чем свидетельствовало то, что он умял целых три порции.

После ужина, когда Гансик, Гретхен и папа уже убирали кухню, снова зазвонил телефон.

– Наверняка опять ложная тревога! – сказал Гансик и не спеша направился в коридор, но Магда его обогнала, схватила трубку и рявкнула:

– Закмайеры все еще слушают! – На этом она тут же шмякнула трубку обратно.

– Какой-то придурок названивает нам уже несколько часов подряд! – сообщил Гансик папе. – Звонит и молчит – ни бе ни ме ни кукареку!

Папа сказал, что это телефонный терроризм и что такого спускать нельзя. Он обязательно заявит в ведомство телефонных коммуникаций. Они могут поставить ловушку и в момент выявят злоумышленника! Он отложил посудное полотенце, взял в коридоре телефонную книгу и стал искать номер, по которому можно было бы подать заявление на установку такой ловушки.

– Да они наверняка сейчас не работают, – попыталась отвлечь папу Гретхен.

– Почему?.. Может, и работают, – ответил папа.

Гретхен поняла, что нужно спасать положение. Она взяла телефонную книгу у папы из рук.

– Знаешь, пап, – сказала она, – я уверена, что это кто-то из моего класса! Вчера вот так Габриэле целый вечер звонили, а позавчера – Штефану, а позапозавчера – Урсуле Майер!

Жаловаться на одноклассников своей дочери и требовать для них соответствующего наказания папе, конечно, не захотелось. Он же не зверь какой и с пониманием относится к такого рода ребяческим шалостям. Он даже вспомнил, что и сам в юности развлекался подобными шутками.

– Только я был значительно моложе! – сказал он. – В вашем возрасте я уже, конечно, такими глупостями не занимался! – Папа вернулся в кухню вытирать посуду. – Правда, сейчас дети взрослеют позже!

Около полуночи – Гансик и Магда уже спали, а Гретхен чистила зубы в ванной комнате – телефон зазвонил снова. Гретхен не успела вынуть изо рта зубную щетку, как папа уже снял трубку.

– Закмайер, слушаю! – проговорил папа и, выждав несколько секунд, добавил мягким тоном: – Мальчик мой, если ты не прекратишь сейчас же свою бурную деятельность, я вынужден буду, к сожалению, поговорить с твоими родителями, чтобы они надрали тебе уши!

На этом папа повесил трубку и крикнул в сторону ванной комнаты:

– Получил строгача! Больше, я думаю, звонить не будет!

Гретхен села на краешек ванной и закашлялась: трудно не поперхнуться, когда у тебя полный рот зубной пасты, а на тебя нападает смех! Но еще труднее удержаться от смеха, когда слышишь, как папа грозит взрослому дяде, влюбленному, судя по всему, в маму, надрать уши и пожаловаться родителям!

Собираясь спать, Гретхен прихватила к себе в комнату телефон, чтобы не множить абсурд. Она поставила аппарат на подушку, положила сверху еще пару других подушек с дивана и прикрыла сверху толстым одеялом этот телефонно-подушечный курган. Утром Гретхен проснулась со смутным воспоминанием о том, что среди ночи ее разбудил телефонный звонок, глухой, но настойчивый. Она нашарила в недрах кургана трубку и сказала в нее, зевая:

– Макс, дорогуша, ну дай поспать!

В ответ раздался чей-то бас, по ощущению довольно пьяный:

– Но я так тебя люблю!

– Я тебя тоже! – ответила Гретхен.

Трубка отозвалась громким всхлипыванием.

Гретхен засунула всхлипывающую трубку обратно под подушки.

Так ли было в действительности или все это ей лишь приснилось, Гретхен сама толком не знала. Во всяком случае, с утра трубка лежала рядом с аппаратом под горой подушек и ненавязчиво гудела.