в которой Гретхен удается побороть себя и перевести разрушенные любовные отношения в дружескую плоскость

Последняя неделя занятий в школе началась с безнадежно дождливого понедельника. Когда Гретхен проснулась и, щурясь, посмотрела в открытое окно, она обнаружила там свинцовое небо и густые струи дождя, как из душа. «Отказать!» – решила Гретхен про себя. Чего ради куда-то плестись? В школе уже все закончилось: экзамены сданы, нового материала проходить не будут, оценки объявлены. Эти последние дни напоминали сидение в зале ожидания какого-нибудь вокзала, откуда ни один поезд уже никуда не отправится. Но с этим еще как-то можно было смириться, если бы в том же зале ожидания не торчал Флориан Кальб. Гретхен совершенно не хотелось пять часов подряд напрягаться из последних сил и делать вид, будто он пустое место! Ей стоило немалого труда так организовать свое пребывание в школе, чтобы ни разу не посмотреть в его сторону, чтобы не столкнуться с ним ненароком нос к носу – по дороге к мусорной корзине, или в дверях, или еще где, чтобы обходить его парту за сто километров и так далее. Гретхен уже изрядно утомилась за последнее время и потому решила, что может позволить себе отдохнуть от всей этой мороки хотя бы день.

Она вылезла из постели, прошлепала босыми ногами к окну, закрыла его, опустила жалюзи и снова нырнула в постель, накрывшись с головой одеялом, чтобы не слышать утренней возни домочадцев. Но не успела она задремать, как в комнате появилась мама.

Мама откинула уголок одеяла и сказала:

– Гретхен, вставай! А то опоздаешь!

– Я сегодня останусь в постели! – проговорила Гретхен, не открывая глаз.

– Ты что, заболела? – встревожилась мама.

– Нет, просто неохота никуда идти! – ответила Гретхен, еле ворочая языком.

– Мне, между прочим, тоже! – сказала мама.

– Ну так ложись и спи! – посоветовала Гретхен.

– Не могу, мне на работу надо! – ответила мама.

– Я не виновата! – сказала Гретхен и снова натянула одеяло на голову.

Мама вышла из комнаты. Сквозь одеяло Гретхен услышала, как мама говорит в коридоре:

– Гретхен что-то сегодня себя неважно чувствует. Похоже, у нее летний грипп начинается!

Тут же раздался Магдин визг:

– У меня тоже грипп! Еще какой!

На что папа ответил:

– Не придуривайся!

Потом послышался голос Гансика:

– А вот у меня никаких признаков гриппа!

Гретхен улыбнулась и закрылась подушкой. Теперь она была надежно изолирована от всякого шума. Засыпая, она подумала: «Здорово! Гансик, похоже, выправляется! Как-то поживее стал! И в школу рвется!»

«Возрождение» Гансика было не в последнюю очередь связано с тем, что Гретхен сумела избавить его от двух переэкзаменовок. Перед последним педсоветом, на котором утверждались годовые оценки, она сходила к двум учителям, собиравшимся вывести Гансику двойки, и совершенно уболтала их, прочтя целую лекцию, не хуже дипломированного психолога, о том, что, с педагогической точки зрения, будет большой ошибкой завалить его сейчас, когда он начал заниматься и так старается.

– Он же должен видеть, что старался не зря! – разглагольствовала Гретхен. – Если его не поощрить, он снова бросит заниматься!

Сначала преподаватели не проявили никакого энтузиазма, сочтя этот аргумент не слишком убедительным. Но Гретхен не отступалась. Она разразилась прочувствованной речью, в которой обрисовала психологические особенности Гансика, и в дополнение поклялась, что в следующем году будет лично заниматься с братом, чтобы добиться убедительных результатов.

– Даю вам честное слово, что в следующем году он будет хорошо учиться! – заверила преподавателей Гретхен и пристально посмотрела им в глаза прямым взглядом, будто желая загипнотизировать их.

Первым сдался учитель математики – скорее ради Гретхен, а не ради Гансика. Следом за ним удалось уговорить и «англичанина». Последним сломался классный руководитель, давший свое милостивое благословение на этот «эксперимент».

Гретхен, конечно, ничего не рассказывала Гансику о своих подвигах. Пусть брат пребывает в уверенности, что это его собственными стараниями у него вышел приличный табель. Только так, считала Гретхен, можно «починить» ему голову. Зачем ему знать, что старшая сестра разрулила за него все проблемы? От этого точно никакого проку не будет!

Часам к двенадцати Гретхен проснулась, совершенно взмокшая от пота. В комнате было жарко и душно. Гретхен подняла жалюзи и распахнула окно. Дождь кончился, и на голубом небе осталось лишь несколько тучек, которые быстро уносились куда-то вдаль.

Гретхен захотелось выпить кофе в какой-нибудь приятной компании. Она быстренько приняла душ, натянула на себя одежду Хинцеля, в которой ходила все последние дни, и побежала к соседу Конни. Но Конни, к сожалению, дома не оказалось. Дверь открыла его мама, и Гретхен не меньше часа пришлось выслушивать ее бесконечные речи, сидя в «антикварном салоне». Она просто не отпускала Гретхен до тех пор, пока не излила все свое негодование по поводу подружки сына. Так себя вести – это же ни в какие ворота! Они тут с ней, видите ли, «цацкались», «ублажали, как могли», «прощали ее дерзости» и даже смирились с ее «мещанским происхождением», а она, понимаете ли, претензии предъявляет к ее золотому мальчику, которому она в подметки не годится! Вот ведь как бывает в жизни! Хорошо еще, сынок вовремя разобрался! А то ведь, страшно подумать, он мог бы на этой «пакостнице» жениться! Завести детей – двух или трех, – а потом бы вся ее подлая сущность вылезла наружу! Она, мама Конни, конечно, помогла бы растить бедных деток. Но кто знает, может быть, ей никто бы этих бедных деток и не дал! Ведь от такой змеи чего угодно ждать можно – запросто может лишить лучшую в мире бабушку возможности общаться с внуками! С нее станется! Слушая сетования мамы Конни, Гретхен не уставала удивляться тому, что она была в курсе всех деталей драмы. Либо сам Конни, ничего не скрывая, рассказал ей в подробностях о своей ссоре с Мартиной, либо его мама просто все подслушала. Во всяком случае, ей было известно даже о том, что Мартина назвала Конни ни на что не годным в постели.

– Как она может о таких вещах судить в ее-то возрасте! – с пылающим взором воскликнула мама Конни. – Это все приходит позже! После тридцати, не раньше! Или ты считаешь иначе, Гретхен?

Гретхен не видела оснований сообщать маме Конни, что у нее тут не может быть никакого собственного мнения ввиду полного отсутствия опыта. Поэтому она только промычала что-то вроде «возможно» и хотела уже было сменить тему. Но ее собеседница, похоже, совершенно не собиралась этого делать, а, наоборот, вознамерилась завести развернутую дискуссию о нюансах женского тела, о постельной географии и координатах расположения тел – важный фактор, за которым нужно следить во избежание недоразумений. Вместо дискуссии и диалога в результате получился пространный монолог, спасаясь от которого, Гретхен прибегла к мелкой хитрости: сказала, что ей нужно кормить брата обедом, – и сбежала.

Совершенно обалдевшая от этих разговоров, она вернулась в родную квартиру, снова приняла душ, на сей раз основательно, и стала готовиться к выходу. Она как раз сушила волосы феном, когда домой вернулся Гансик. В руках у него был внушительный пакет с шестью ватрушками и тремя булочками с корицей. Похоже, он планировал порадовать себя этим «сладким пайком», которым можно было накормить многодетную семью, вместо приготовленного мамой легкого овощного супчика.

Гретхен собралась уже отругать Гансика за такое баловство, но потом передумала. Она торопилась в «Ваксельбергер», на обстоятельную воспитательную беседу о здоровом питании у нее не было времени, а ограничиваться стандартной репликой вроде «много плюшек есть вредно» тоже не хотелось – зачем портить человеку настроение?

В «Ваксельбергере» Гретхен обнаружила полкласса. Большой компанией они расположились вокруг составленных вместе столов. Рядом с Габриэлой было два пустых стула. Гретхен села на один из них и попыталась вникнуть, о чем так громко и жарко спорят ее одноклассники. Речь шла о деньгах и долгах! Конец учебного года считался временем расчета по долгам. Если ты до начала каникул не выбил своих денег из должника, то пиши пропало! Осенью уже бессмысленно спрашивать – только на смех поднимут! «Срок давности истек» – вот и все, что тебе скажут.

Разговор шел как раз о том, допустим ли перенос долга на другое лицо. Вот, например, Габриэла должна Штефану пятьдесят шиллингов, а ей ровно столько же должен Отто Хорнек. Габриэла считала себя, соответственно, свободной от долгов и полагала, что Штефан должен требовать свои пятьдесят шиллингов не у нее, а у Хорнека. С чем Штефан был совершенно не согласен, потому что, с его точки зрения, никаких шансов выбить деньги у Хорнека не было – абсолютно дохлый номер!

– Да я бы в жизни ему в долг не дал! – объяснял свою позицию Штефан. – Я же себе не враг!

Гретхен уже хотела было взять слово и выступить в поддержку Штефана, хотя это и шло вразрез с негласным законом солидарности с Габриэлой, как в этот момент из туалета вышел Флориан – он преспокойно уселся на свой стул, с которого поднялся всего лишь несколько минут назад, и только тогда заметил, с кем оказался рядом. Гретхен настолько была ошарашена таким соседством, что у нее пропало всякое желание вступать сейчас в дискуссию. Остальные тоже вдруг как-то резко утратили интерес к теме долгов. Все с любопытством смотрели на Гретхен и Флориана. Потрясающая ситуация! Разбежавшаяся парочка по недоразумению оказалась бок о бок!

Ярость охватила Гретхен. «Вот свиньи! – подумала она. – Хоть бы кто сказал, чье это место! Все только и ждали этого момента. Чтобы порадоваться моей вытянутой физиономии! Они и в школе только и делают, что следят, как бы не пропустить скандала, мечтают, чтобы я устроила Флориану сцену, начала с ним ругаться! Поэтому они мне и рассказывают во всех подробностях, что он обо мне говорит и как поносит! А теперь думают, поди, вот наконец-то дождались! Вот сейчас начнется супершоу с фейерверком в присутствии свидетелей!»

Гретхен не собиралась доставлять собравшимся такого удовольствия. С абсолютной непринужденностью она откинулась на стуле, как будто ей было совершенно все равно, заденет она так Флориана или нет. Флориан же, наоборот, весь напрягся. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. С красным лицом он нервно вертел в руках стакан с колой и всячески делал вид, будто в упор не видит Гретхен и не заметил, кто сидит рядом с ним. Громко и возбужденно он принялся рассказывать Отто Хорнеку «обалденную историю», которая якобы случилась с ним вчера. Эта «обалденная история» сводилась к пьяным ночным подвигам, вершиной которых, по словам Флориана, стало приключение в парке, когда он, Флориан, забрался на фонарь и с самой верхотуры плюнул на шляпу какому-то прохожему. Слушать это было крайне неприятно и противно не только Гретхен, но и всем остальным. С мрачным видом собравшиеся смотрели в свои стаканы и чашки. Даже Отто Хорнек, особой щепетильностью не отличавшийся, держался отстраненно и никакого восторга по поводу таких похождений не выражал. Флориан был не в том состоянии, чтобы заметить прохладную реакцию присутствующих и плавно свести на нет свою «обалденную историю». Наоборот. Он совсем разошелся: орал на все кафе, тарахтел как пулемет, намекал на какие-то эротические приключения, которые якобы произошли после того, как он слез с фонаря. При этом Флориан сам смеялся своему рассказу, принимаясь в отдельных местах ржать как конь. А поскольку никто не смеялся вместе с ним, он компенсировал отсутствие реакции еще более громким раскатистым хохотом.

Гретхен было мучительно присутствовать при этом театре. Ей надоело демонстрировать другим чудеса выдержки и самообладания и делать вид, будто ее ничего не волнует. Нельзя все-таки допускать, чтобы Флориан ставил себя в такое ужасно нелепое положение!

Гретхен положила руку ему на коленку и крепко сжала.

– Довольно, прекрати, пожалуйста! – тихо проговорила она.

Неизвестно, расслышал ли Флориан ее слова, но, во всяком случае, вскоре описание «обалденной ночи» несколько застопорилось, а потом и вовсе сошло на нет, закончившись невнятным: «В общем, оторвался на полную катушку! Просто обалдеть!»

Все с облегчением вернулись к прерванной дискуссии о долгах.

Гретхен продолжала держать руку на коленке Флориана. Только теперь она ее не сжимала.

– Знаешь, Флориан, – сказала Гретхен, стараясь говорить так тихо, чтобы ее слышал один только Флориан. – Как-то это плохо все получилось, и теперь ты на меня злишься. Нам нужно все же наладить отношения.

– Само собой, – ответил Флориан, уставившись в свой стакан с колой.

– Никто из нас не виноват в том, что так вышло, – продолжала Гретхен.

– Само собой, – ответил Флориан, продолжая смотреть в стакан.

– Рано или поздно нашим отношениям все равно бы пришел конец, – сказала Гретхен.

– Само собой, – сказал Флориан.

– Давай не будем держать зла друг на друга, – проговорила Гретхен.

– Само собой, – ответил Флориан.

От Гретхен не укрылось, что вся компания, хотя и была занята спором о долгах, потихоньку следила за ее разговором с Флорианом и теперь выглядела искренне разочарованной: бедные они, бедные, проявили, можно сказать, столько участия, а их лишили возможности насладиться представлением, чтобы потом было о чем поговорить! Их грубо обманули! Даже Габриэла, похоже, думала так же.

– Ты чего, старушка?! – с негодованием прошипела она Гретхен на ухо. – Мириться вздумала с этим негодяем? Будешь продолжать с ним отношения?

– Да, но только в дружеской плоскости, на основании принципов христианского человеколюбия! – сказала Гретхен.

– У этого негодяя принципов нет, и уж тем более таких! – отозвалась Габриэла.

– Зато есть у меня, – ответила Гретхен. – И этого вполне достаточно.

– Это большое заблуждение с твоей стороны, – сказала Габриэла и бросила испепеляющий взгляд в сторону Флориана. – Голову даю на отсечение, что он потом будет рассказывать на всех углах, что ты умоляла его возобновить отношения, а он тебе дал от ворот поворот!

– Не будет, – спокойно ответила Гретхен.

Габриэла вздохнула и отвернулась от Гретхен, как какая-нибудь добрая, умудренная жизнью бабуля, которой приходится мириться с тем, что молодежь не слушается советов, а потом набивает себе шишки.

Гретхен поднялась со своего места и пошла к барной стойке, к Икси. Та мыла стаканы и ругалась на шефа. Ну как обходиться в кафе без посудомоечной машины? Это же обязательное оборудование любого заведения такого рода!

– Придурок, наверное, думает, что у меня шесть рук! – возмущалась Икси. – Две руки, чтобы принимать заказы, две руки, чтобы варить кофе, и две руки, чтобы убирать тут грязь!

– Ну а как вообще? – поинтересовалась Гретхен.

Если Икси поносила шефа последними словами, то это означало, что у нее что-то не в порядке. Так расходиться из-за одних только стаканов, которые ей приходилось мыть вручную, Икси не стала бы – характер не тот.

– Никак! – ответила Икси. – Совсем никак!

– Вот уж не верю! – сказала Гретхен.

– Чистая правда! – отозвалась Икси. – Роберт склеил очередную девицу, а ко мне и дорогу забыл. Но это так, пустяки, я уже привыкшая, и меня это давно совершенно не колышет!

Гретхен принялась теребить свои пальцы, но они почему-то не хрустели.

– И кто у него на сей раз? – спросила Гретхен.

Икси с силой шваркнула стакан на ребристое жестяное крыло раковины – стакан разлетелся на куски.

– Фифа одна, – Икси принялась собирать осколки из желобков, – с проборчиком на голове, с кудряшками такими мелким бесом, из тех, что вырываются из родительских объятий, чтобы «поозорничать», опробовать все, что им папочка с мамочкой запрещают. Думает, что приобщилась с ним к настоящей крутизне! По принципу: «Ой, куда я попала! Рассадник порока! Здорово!»

– Такая ему скоро надоест! – сказала Гретхен.

Икси порезала палец и теперь сунула его в рот, чтобы остановить кровь.

– Может, и надоест, да только я об этом не узнаю! – проговорила она. – Потому что он вчера с ней свалил, в Турцию, кажется.

Гретхен наконец добилась своего: пальцы хрустнули.

– Ты не хочешь поехать со мной в дом моей мечты? – спросила Гретхен. – В Грецию, на остров.

Икси покачала головой.

– Я на мели, – ответила она. – Роберт взял все, что я накопила на отпуск. Не сказав ни слова. Прихватил даже деньги, отложенные на плату за квартиру. Оставил одну жалкую сотню. И записку, что, мол, осенью все вернет!

Гретхен быстренько произвела ревизию имеющихся у нее запасов – сложила в голове то, что ей даст на отпуск папа, то, что добавит к этому мама, то, что у нее лежало на сберкнижке № 1 и на сберкнижке № 2, и то, что еще имелось в свинье-копилке.

– У меня достаточно денег на нас двоих! Мне они сейчас все равно не нужны!

– Спасибо, сестренка! – Икси нагнулась к Гретхен и чмокнула ее в щеку. – Очень мило с твоей стороны! Но я не могу принять таких подношений! Ты же не Армия спасения! И вообще, я сама скоро свалю отсюда. С концами!

– В каком смысле? – встревожилась Гретхен.

– В отпуск я не собираюсь, зато собираюсь уволиться, – сообщила Икси. – И поехать в Англию. Няней. Детей я люблю. И сменить обстановку тоже не мешает. Всё уже почти на мази. Моя сестра этим занимается. А если моя сестра за что берется, то успех гарантирован. – Икси оглядела зал. – Скучать без этих всех не буду! Только тебя мне будет не хватать!

– А ты долго там собираешься пробыть? – спросила Гретхен.

– Может, год, может, вечность, посмотрим! – ответила Икси.

У Гретхен в горле появился комок и засосало под ложечкой. Перспектива лишиться «сестренки» Икси выглядела неутешительной. Это все равно как у тебя на глазах исчезает заветный остров, на котором ты привык спасаться от неприятностей. Гретхен как-то вдруг осознала, что именно Икси ее лучшая подруга, а вовсе не Габриэла. Конечно, Гретхен проводила с Габриэлой гораздо больше времени, и знакомы они были гораздо дольше, и чаще обсуждали друг с другом превратности жизни с ее бесконечными подлостями и редкими радостями. Но если бы Габриэла сейчас сообщила Гретхен, что собирается переселиться в Англию, у Гретхен не было бы комка в горле и под ложечкой не сосало бы. Она пожелала бы ей от всего сердца удачи, и на этом дело и кончилось бы.

– Я буду писать тебе раз в неделю, сестренка! – сказала Икси. – А если я там совсем осяду, ты будешь в гости приезжать.

Гретхен кивнула.

Со стороны большого стола раздался чей-то зычный голос:

– Еще одну бутылку!

Но Икси проигнорировала заказ.

– Я больше никому, кроме тебя, не говорила о своих планах! – сказала она. – Ты тоже никому не говори, сестренка! Не имею ни малейшего желания обсуждать с этими зомби свою жизнь.

Посетитель продолжал требовать добавки. Икси достала из холодильника бутылку.

– Скоро я избавлюсь от необходимости видеть этих придурков! Вот счастье-то! – сказала она.

– Только не забудь выбить из них долги, прежде чем уволишься! – сказала Гретхен.

Икси покачала головой.

– С этих ничего не получишь, как с козла молока! – сказала она, поставила бутылку на поднос и отправилась к большому столу.

Гретхен осталась у стойки поджидать Икси. Но, увидев, что Икси зацепилась языком с Габриэлой, решила уйти.

– Эй, старушка, ты куда? Посиди еще! – услышала она у себя за спиной голос Габриэлы.

Гретхен сделала вид, что не услышала приглашения. На душе у нее было муторно и грустно, хотелось побыть одной. Она шла по улицам, не разбирая дороги. В какой-то момент она подумала, не заглянуть ли на Гшвандтергассе, но потом решила, что лучше не надо. Глупо надеяться, что именно сегодня Хинцель вернулся домой. А даже если и вернулся – Гретхен оставила ему на подушке письмо! И если он, прочитав ее послание, не счел нужным объявиться, то о чем тут вообще говорить? Гретхен направилась в сторону центра. Магазины – прекрасное место, чтобы отвлечься от всех переживаний, решила она. К тому же ей все равно нужно купить новые босоножки и купальник. Гретхен обозрела множество витрин с купальниками и босоножками, но заходить внутрь магазинов побоялась. Она совсем отвыкла от сольных походов. В последние годы она все вещи покупала себе только вместе с Хинцелем. Хинцель был экспертом по части ее нарядов и всегда твердо знал, что Гретхен нужно выбрать.

Устав от бессмысленного созерцания витрин, Гретхен зашла с расстройства в кафе-мороженое и съела огромную порцию из нескольких шариков, выбрав себе шоколадное, малиновое и ромово-сливочное мороженое. От подобного угощения в животе поднялась настоящая буря: голодный желудок яростно протестовал против такого издевательства над собой, недовольный тем, что за весь день ничего не получил, кроме горького кофе и ледяной сладкой каши.

Гретхен срочно понадобилось в туалет! В крошечном кафе туалета не было. Гретхен быстро расплатилась и выскочила на улицу в надежде найти поблизости общественное заведение. Она вспомнила, что общественный туалет есть чуть подальше, через несколько улиц. Втянув живот, она рванула туда. Но там на дверях болталась табличка: «Временно закрыто». Гретхен впала в панику. Ее так крутило, что она уже не знала, как сдержаться, – еще немного, и будет поздно!

Пот выступил у Гретхен на лбу. Хоть бы нашлось какое-нибудь кафе! Или госучреждение. В госучреждениях ведь всегда имеются туалеты общего пользования. Или просто зайти в какой-нибудь магазин и попросить воспользоваться удобствами? Вроде как это допускается! Но как-то стыдно проситься… Хотя стыднее будет, если она сейчас оконфузится прямо в центре города! Гретхен не нашла ни кафе, ни госучреждения. Она лихорадочно думала, куда же ей податься – в ювелирную лавку, в парикмахерскую, в ателье или в магазин кожаных изделий. Ни то, ни другое, ни третье не годилось! Если бы там хотя бы не было клиентов! Но в каждом из них кто-нибудь да топтался! К тому же в животе у Гретхен уже так бурлило, что она не была уверена, дотерпит ли вообще, – пока дойдешь, пока спросишь разрешения, пока добежишь до туалета… Гретхен уже готова была сдаться и мужественно смириться с печальным исходом дела, как тут в ее воспаленном сознании мелькнула спасительная мысль: как же она забыла! Ведь тут совсем рядом мамина работа! Гретхен вспомнила Хинцеля: «Нужда – хороший советчик! В последнюю минуту всегда находится выход!» – часто говорил он. Золотые слова! Гретхен живо представила себе вестибюль у мамы на работе и четыре двери с табличками «WC». Эта чудесная картина помогла ей на какое-то время обуздать разбуянившийся кишечник. Гретхен помчалась со всех ног: ей нужно было пробежать квартал, свернуть за угол, еще квартал – и она у цели! Взбегая по лестнице социальной службы, где работала мама, Гретхен на ходу расстегнула пуговицу на поясе джинсов и молнию – и вот она уже плюхнулась на унитаз! Какое облегчение! Она просидела в туалете дольше, чем было нужно, приходя в себя от этого приключения. Дождавшись, когда на лбу не останется ни капельки пота, она вышла как заново рожденная в вестибюль и отправилась наверх – навестить маму. Мамы в ее кабинете не оказалось. Но ее сумка была тут, и рабочий календарь лежал на столе, и полная чашка кофе стояла рядом. Значит, мама еще не ушла домой. В соседнем кабинете, соединявшемся с маминым смежной дверью, обычно сидела Мари-Луиза. Дверь была открыта. Гретхен заглянула к Мари-Луизе. Но и там было пусто. Гретхен уселась за мамин письменный стол и бросила взгляд на рабочий календарь. В три часа – Шобер, было отмечено там. Часы показывали без десяти три. Через десять минут, стало быть, должен появиться Шобер. Мама о нем рассказывала. Ему было двадцать пять лет, девять из которых он провел в тюрьме. Теперь мама пыталась помочь ему не угодить туда снова. Без особых шансов на успех, как она считала. Гретхен постаралась представить себе, как мама разговаривает с этим Шобером, и не смогла. Дома мама не очень-то распространялась о своей работе, потому что любой разговор на эту тему заканчивался ссорой с папой. Папе были «глубоко отвратительны» все эти люди, с которыми возилась мама. Папины суждения о маминых подопечных доводили маму до белого каления. Он, например, мог сказать: «Кто один раз побывал в тюрьме, того уже ничем не исправишь!», или: «Вас послушать, так сами жертвы во всем виноваты, а преступники ни при чем!», или: «Что ты вечно мне о каких-то там „обстоятельствах“ рассказываешь? В нашем обществе никого не заставляют становиться преступником!»

Гретхен погрузилась в размышления о том, насколько мама удовлетворена своей работой, если количество успешно социализировавшихся бывших преступников остается достаточно скромным. В этот момент в соседнюю комнату зашли Мари-Луиза с мамой. Гретхен их не видела, потому что сидела спиной к кабинету Мари-Луизы, но зато все прекрасно слышала.

– Ты сказала ему? – спросила Мари-Луиза.

– Вчера еще, – ответила мама. – Обиделся и разозлился. Как водится.

Гретхен уже хотела было крикнуть «Мам, я тут!», но притормозила, потому что мама продолжала говорить:

– Он вроде как опять завязал. Но у него это уже превратилось в рутину – ходит по кругу. С меня хватит! Он прекрасно знал, что я замужем и у меня есть дети! Ежу понятно, что мне мои дети важнее, чем он!

– Нет, эти мужики один другого чище! Все эгоисты, думают только о себе! – сказала Мари-Луиза. – Ну а ты-то сама как? Переживаешь?

Гретхен не стала дожидаться, что ответит мама. Стараясь не шуметь, она тихонько встала с маминого стула, пробралась на цыпочках к двери и выскочила в коридор, надеясь, что мама ее не заметила.