в которой Гретхен удается провести несколько беззаботных часов подряд – сначала два, а потом еще один

Каждую среду мама с Гретхен устраивали себе маленький сепаратный «девичник». Гретхен сразу после школы приезжала к маме на работу, и мама брала себе двухчасовой обеденный перерыв. Эти два часа они проводили в маленьком итальянском ресторане. «Маленьким» они между собой называли этот ресторан потому, что был еще «большой» итальянский ресторан, куда они ходили только с папой и только за его счет – цены там кусались. Папа у Гретхен был человек широкий, особенно когда дело касалось еды. Если после трапезы он чувствовал, по его собственному выражению, «глубокое удовлетворение» и полагал, что желудок удалось «ублажить в полной мере», он охотно выкладывал на серебряный подносик с тряпичным конвертиком две солидные купюры и не вникал, сколько сдачи принес назад официант, оставляя щедрые чаевые.

Гретхен любила эти двухчасовые посиделки с мамой. Дома им не удавалось толком пообщаться, потому что мама была все время занята – то Магдой, то Гансиком, то папой. Времени хватало только на то, чтобы быстренько обсудить текущие вопросы. Любой мало-мальски серьезный разговор между ними заканчивался тем, что кто-нибудь из домочадцев встревал в беседу и громогласно сообщал о своих насущных потребностях, стараясь всеми доступными средствами положить конец затянувшемуся общению мамы и Гретхен. Вот почему мама с Гретхен так любили свои «счастливые среды», когда можно было вдоволь наговориться. Частенько к ним присоединялась и мамина подруга Мари-Луиза, но она забегала на полчаса, просто поболтать с Гретхен, и никогда не оставалась дольше. Она знала, что Гретхен с мамой есть что обсудить между собой!

Нередко в обществе Мари-Луизы на Гретхен накатывали ностальгические чувства. Ей вспоминалось то время, когда они с мамой и Магдой жили у Мари-Луизы. В воспоминаниях это время рисовалось ей как совершенно чудесное – веселое и без всяких сложностей. В любом случае, тогдашняя жизнь виделась Гретхен гораздо менее запутанной и гораздо более радостной, чем нынешняя условно счастливая жизнь в кругу отреставрированного семейства.

Гретхен честно старалась подавить в себе малейшие признаки этой ностальгии, потому что подозревала, что дело тут, наверное, не в том, что ей так не хватает Мари-Луизы, Пепи и кота Зеппи, а скорее всего в том, что она никак не может заново привыкнуть к Гансику и папе. Она предпочитала гнать от себя такого рода мысли – из страха додуматься до чего-нибудь неприятного. В основе ее моральных принципов лежала безусловная любовь к отцу и брату, и никакие мечты о том, чтобы не видеть их никогда, с этими принципами не сочетались.

Но в эту среду Мари-Луиза не смогла прийти, и поэтому никакие ностальгические чувства, которые нужно было бы подавлять, Гретхен не грозили.

Мари-Луизе пришлось взять больничный, потому что Пепи стал жертвой какого-то особо коварного летнего гриппа, а старушка-соседка, которая обычно присматривала за ним, когда он болел, сама слегла с таким же гриппом.

– С ума сойти можно! – сказала мама Гретхен. – Каждый раз, когда у Мари-Луизы какое-нибудь важное дело, Пепи умудряется заболеть! Прямо как специально!

– А какое у нее важное дело? – спросила Гретхен, а про себя подумала: «У Мари-Луизы всегда дела, и все важные! Что же, теперь Пепи и не заболеть?»

– Завтра и послезавтра у нее конгресс, на котором она обязательно хотела быть! – объяснила мама.

– Что за конгресс? – поинтересовалась Гретхен.

– Да что-то там такое опять эзотерическое! – сказала мама.

– Ах вот оно что, – проговорила Гретхен. – Тогда невелика беда, если пропустит!

– Но для нее это очень важно! – возразила мама и подозвала официанта Марио.

Официант Марио в действительности звался Руди. Но имя Руди совершенно не подходит итальянскому ресторану, поэтому шеф переименовал Руди в Марио.

Он проигнорировал мамин призыв.

– Я позвонила Мюллер, – сообщила мама, – спросила, не может ли она завтра-послезавтра посидеть с Пепи.

Мюллер была домработницей у Закмайеров. Она приходила два раза в неделю, на пять часов, и делала общую уборку.

Мама опять помахала Марио. Она хотела заказать еще два эспрессо. Марио, хотя и заметил наконец мамино махание, подходить не торопился.

– Ну и что она сказала? – спросила Гретхен.

– Да отговорилась какой-то ерундой, – ответила мама. – Не хочет просто.

Мюллер какое-то время назад, совсем недолго, работала и у Мари-Луизы. Но потом отказалась от места, потому что все было не по ней: Пепи – слишком наглый, кошачий лоток – слишком вонючий, и вся квартира – слишком запущенная. Она, дескать, привыкла убирать у приличных людей! Так заявила она потом маме, не скрывая своего возмущения.

– Так что, мне посидеть? – спросила Гретхен.

– Тебе? – Мама замялась. – С какой стати? Нет, это уже будет слишком, Гретхен!

– Но ведь Мари-Луиза мне тоже часто помогала! – ответила Гретхен.

– А как же школа? – спросила мама.

Гретхен задумалась. Послезавтра у них была контрольная по математике. Последняя в этом учебном году. Все предыдущие Гретхен написала хорошо: у нее уже имелось в запасе пять пятерок и две четверки. Математика ей давалась легко. Так что ничем плохим ей пропуск не грозил. Ну разве что вызовет учитель к доске и устроит устную проверку. А то просто выведет ей в табеле общую четверку. Тоже не беда.

– Со школой все в порядке, ничего страшного, если пропущу! – ответила Гретхен.

– Мари-Луиза будет поминать тебя в своей вечерней молитве! – воскликнула мама.

– Неужели уже и до этого дошло?! – ужаснулась Гретхен.

Мама рассмеялась.

– Да нет, Гретхен! Я пошутила. Эзотерики не молятся!

Гретхен засопела.

– Слушай, а ты не можешь ее как-нибудь отвадить от всей этой эзотерической чепухи? – спросила она.

Мама покачала головой и снова попыталась привлечь внимание Марио. На сей раз успешно. Он забрал пустые тарелки и принял заказ на два эспрессо.

– Я просто не понимаю, как такой умный человек, как Мари-Луиза, может верить во всякое там перерождение-воскрешение! Да еще и в астрологию! С чего ее потянуло вдруг на всю эту дребедень?

Мама пожала плечами.

– Сейчас многих тянет в эту сторону, – сказала она. – Думаю, что это от ощущения какой-то внутренней безвыходности. – Мама начала чертить пальцем невидимые узоры на скатерти. – Знаешь, я стараюсь не касаться данной темы. Зачем? Ей хорошо известно, что я ни во что не ставлю всю эту сомнительную материю. А мне не хочется ее обижать. В конце концов, это совершенно не мое дело. У меня нет такого права – предписывать другому человеку, во что ему верить, а во что нет. – Мама перечеркнула крестом незримые загогулины. – Ей хорошо, и ладно!

Гретхен покачала головой. У нее на этот счет было совсем другое мнение.

– У нас в школе есть один такой типаж, – начала рассказывать Гретхен, – так вот он мне однажды заявил, что если человек в этой жизни грешит, то в следующей жизни его за это постигнет кара! – Гретхен пришлось прерваться, потому что официант как раз принес два кофе. Когда он удалился, она продолжила: – То есть получается, что все, у кого жизнь не сложилась, сами в этом и виноваты! А если верить в такое, то, выходит, можно преспокойно смотреть, как другие у тебя на глазах подыхают, так, что ли?

Мама кивнула.

– Нет, таких завиральных идей у Мари-Луизы в голове точно нет! – сказала мама. – Иначе ей пришлось бы отказаться от профессии. Какая социальная работа при таком подходе?

– Будем надеяться! – сказала Гретхен, решив в самое ближайшее время как следует допросить Мари-Луизу, что она думает по поводу перерождений.

Мама выпила эспрессо, посмотрела на часы и позвала официанта, чтобы расплатиться. Тут Гретхен сообразила, что хотела обсудить с мамой «суперсверхфиговую» проблему Икси. Дело не требовало отлагательств! Роберт так и не побудил «рыжую дурынду» Андреа сходить провериться, а Икси всю неделю торчала за стойкой в «Ваксельбергере» в полной депрессии. Но сейчас уже было поздно рассказывать маме всю эту историю. Подошел Марио, мама расплатилась, Марио выдал сдачу, мама оставила монетки на столе, купюры сунула в кошелек, чмокнула Гретхен в щеку и со словами «труба зовет» побежала на работу.

Гретхен посмотрела на оставленные монетки. Пять десяток показались ей слишком жирными чаевыми. Она взяла одну серебряную монетку и сунула в карман джинсов. Потом она допила эспрессо и забрала еще одну монетку. Десять процентов, всегда говорил папа, а он разбирался в таких вопросах. Кто дает меньше, тот жалкий скопидом, кто дает больше – тот жалкий пижон! Гретхен собралась уже было оттяпать еще одну монетку, но тут к столу подскочил Марио и сгреб все деньги. Смотрел он на Гретхен при этом крайне неодобрительно. По-видимому, от него не ускользнули ее махинации с законными чаевыми.

Гретхен было крайне неприятно, что официант чуть не сверлил ее сердитым взглядом. Поэтому она подхватила рюкзак и поспешила к выходу, попрощавшись на ходу с официантом, но тот не отреагировал на ее слова.

Перед рестораном, у газетного киоска, топтался Флориан Кальб. Гретхен с ним не договаривалась о встрече, но Флориан прекрасно знал распорядок жизни Гретхен, и ему было известно, где ее можно найти в среду около трех часов дня.

Завидев Гретхен, Флориан бросился к ней, взял у нее из рук рюкзак, приобнял, чмокнул в щеку и спросил:

– Ну что, пупсик мой, как насчет мороженого?

Гретхен отерла щеку – вечно Флориан умудряется все обслюнить.

– Не, в меня уже ничего больше не влезет! – сказала она. – Закуски, лазанья, клубника со взбитыми сливками – натолкалась под завязку!

– Может, в кино завалимся? – предложил Флориан.

Гретхен скорчила гримасу. В кино среди бела дня, да еще когда светит солнце, – такое мероприятие ее абсолютно не привлекало. Тем более что Флориан любой поход в кино использовал только для того, чтобы пообниматься. А Гретхен сейчас было совершенно не до того!

– Тогда что, в парк? На солнышке погреемся! – сделал еще одно предложение Флориан.

Гретхен кивнула. Солнце – это хорошо. Солнце она любила.

Они пошагали в сторону городского парка, останавливаясь по дороге у витрин поглазеть на что-нибудь интересное или забавное. В промежутках они обсуждали всякую школьную ерунду. У Флориана дела в школе были не ахти. По латыни и математике ему ничего хорошего не светило – либо тройка, либо двойка. По математике даже почти наверняка выходила двойка. Но Флориан по этому поводу особо не страдал! У него уже накопился богатый опыт по части выруливания из катастрофической неуспеваемости. В конце каждого учебного года повторялось одно и то же. И до сих пор ему как-то всегда удавалось не остаться на второй год. К тому же, как он утверждал, его такая перспектива не особенно-то и пугала.

– Я все равно не знаю, куда податься после окончания школы! – говорил он. – А так будет лишний год подумать.

Гретхен сомневалась, что Флориан искренне так считает, но всякий раз только кивала, когда он принимался рассуждать на эту тему. Потому что она нередко испытывала легкое чувство вины по отношению к тем, кто оказывался среди отстающих, ведь ей отличные оценки отнюдь не всегда доставались заслуженно – в каких-то случаях срабатывала просто инерция.

В разговорах с одноклассниками, которые особыми успехами похвастаться не могли, Гретхен старалась обходить тему оценок стороной. Больше всего она боялась, что кто-нибудь из них начнет как-то высказываться по поводу ее «сказочного везения». Ведь не будет же она им объяснять, что «сказочное везение» с неба не падает и что она на протяжении многих лет трудилась в поте лица, с некоторыми перерывами, конечно, но тем не менее. Пускаться в такие объяснения она считала ниже своего достоинства.

Возле одного магазина эксклюзивной дамской одежды на Гретхен с Флорианом напал такой смех, что они чуть животики не надорвали. Там, внутри этой шикарной лавки, они приметили толстенную тетку, которая нацепила на себя шелковое белое платье в гигантский розовый горошек и с удовлетворением разглядывала себя в зеркало, а рядом с этим чудо-колобком стояла тощая как палка продавщица и изображала полный восторг.

«Колобок» и «палка» не могли не услышать доносившегося с улицы дикого гогота. Продавщица бросила в сторону разгулявшейся парочки свирепый взгляд – их буйное веселье она, похоже, квалифицировала как злостное воспрепятствование ее профессиональной деятельности. Покупательница сердито погрозила кулаком. На Флориана с Гретхен опять напал смех.

– Ой, не могу! Умора! – ржал Флориан. – Сейчас как выскочит и отправит нас в нокаут!

Гретхен перестала смеяться и попыталась оттащить Флориана от витрины. Флориан уперся и ни в какую.

– Ты чего, Гретхен? Испугалась, что ли? Да что нам эта бабища сделает?!

– Ничего я не испугалась, – ответила Гретхен, которой все же удалось сдвинуть Флориана с места. Она взяла его под руку и положила голову ему на плечо. – Просто я представила на месте этой тетки нашего Гансика – как он стоит, а какие-то рожи пялятся на него через витрину и ржут как кони.

– Вряд ли твой Гансик стал бы примерять платье в горошек! – Флориан опять прыснул от смеха. Он живо представил себе, как будет выглядеть Гансик Закмайер в белом платье с рюшечками в розовый горошек.

– Но мы ведь смеялись не над платьем! А над толстой покупательницей! – возразила Гретхен. – И это самое противное! Ты даже не представляешь, как это может быть обидно! Я-то хорошо знаю. Прекрасно помню, как надо мной смеялись, а я от этого ужасно страдала… А теперь вот сама потешаюсь!

– Да, кстати о Гансике, – сменил тему Флориан, оставив без внимания самокритичное высказывание Гретхен. – Он сказал дома, что Берти от него отказался? – Берти был студентом-репетитором, который занимался математикой и с Флорианом, и с Гансиком. – Берти говорит, что у Гансика котелок вообще не варит. Таких тупиц, мол, поискать еще надо. Мозги ну совершенно куриные!

Гретхен потерлась щекой о плечо Флориана.

– Умоляю тебя, давай о чем-нибудь другом! – проговорила она. – Хочется хотя бы на час отключиться от всех забот! А то я как подумаю о своем братце – сразу настроение падает!

Флориан оставил этот разговор, и они направились прямиком в городской парк. Там они нашли себе уединенную скамейку среди клумб с розами и теперь сидели с закрытыми глазами, подставив лица солнцу и забыв обо всех заботах. Время от времени Гретхен смотрела, прищурившись, на небо и с радостью отмечала, что там по-прежнему нет ни единого облачка. Время от времени Флориан склонялся к Гретхен и нежно целовал ее в ушко. Или в шею. Гретхен отвечала на это тихими прочувствованными вздохами. Она ничего не имела против того, чтобы провести тут на солнечной скамейке еще часок. Но Флориан усидчивостью не отличался. К тому же он боялся обгореть, особо опасаясь за свой прекрасный нос.

– Ой, уже вся кожа на носу сухая! – пожаловался он.

Гретхен скосила глаза.

– Не, еще совсем не красный, – сообщила она, изучив нос друга.

– Ага, а через час буду сверкать, как красный светофор! Я-то знаю! – сказал Флориан, который придавал огромное значение своей внешности.

– Ну, если так боишься, вон сорви листок да налепи себе! – посоветовала Гретхен и показала на клены, росшие за скамейкой.

– Сдурела, что ли?! – возмутился Флориан. – Не буду же я сидеть тут с такой нашлепкой на носу!

– Почему нет? – удивилась Гретхен.

– Потому что это выглядит по-идиотски! – ответил Флориан.

– Слушай, нельзя же быть таким самовлюбленным тщеславным пижоном! – воскликнула Гретхен.

– Ничего я не тщеславный! – ответил Флориан.

– Еще какой тщеславный! – не отступалась Гретхен. – Заткнешь за пояс даже Урсулу № 2! – добавила со смехом она.

Урсула № 2 считалась у них в классе воплощением самовлюбленного тщеславия.

Последнее утверждение настолько возмутило Флориана, что он взял и слегка укусил Гретхен в плечо. Гретхен взвизгнула от неожиданности и уже хотела отвесить Флориану оплеуху, но тот перехватил ее руку и крепко сжал запястье. Гретхен попыталась высвободиться, но безуспешно: силы-то у него было значительно больше!

– Возьми свои слова обратно! – потребовал Флориан.

– И не подумаю! – со смехом ответила Гретхен. – Человек, который беспокоится о том, как бы у него нос не покраснел, – самовлюбленный тщеславный пижон!

Флориан еще крепче сжал ее руку и буквально вдавил в скамейку.

– Сейчас же возьми свои слова обратно! – повторил он сквозь зубы. Гретхен не могла понять: это он все еще шутит или говорит всерьез, окончательно обидевшись на нее?

Она забила ногами, истошно крича при этом:

– Ни за что! Да ты из-за любого прыща на подбородке бежишь к врачу, чтобы он тебе дал справку! Лишь бы тебя с таким украшением никто в школе не увидел!

– У меня был не прыщ, а настоящий абсцесс! – Флориан разъярился. Он еще сильнее придавил Гретхен, так что она вскрикнула от боли.

В этот момент на аллее появился какой-то старик с щенком на поводке. Увидев, как Флориан наседает на Гретхен, старик бросился к их скамейке.

Щенок залился звонким лаем, старик же грозно прокричал:

– Немедленно оставьте девушку в покое! Иначе я вызову полицию!

Ошарашенный Флориан отцепился от Гретхен. Она села прямо и потерла плечи.

– Что вы себе позволяете? – старик накинулся на Флориана с гневной отповедью. – Учинить такое безобразие! Да еще среди бела дня! Вам не стыдно? – Старик склонился к Гретхен. – Пойдемте, барышня! Этот господин вам больше досаждать не будет, обещаю!

– Благодарю вас! – чинно ответила Гретхен с улыбкой. Она поднялась, одернула футболку и продолжала: – Никакого покоя! Не успеешь сесть на скамейку, обязательно кто-нибудь да пристанет! Что за нравы?!

Флориан открыл рот от изумления. С чувством юмора у него явно было плоховато.

Старик с отвращением посмотрел на хулигана – было видно, что он с удовольствием сгреб бы Флориана в охапку и отвел в ближайший участок. Но, похоже, пожилой господин все же отдавал себе отчет в том, что он чисто физически с этой задачей не справится.

– Пойдемте, барышня! Я провожу вас, – сказал старик, предлагая Гретхен руку. Гретхен прицепилась к нему, и они тронулись в путь. – Вон там хорошее, спокойное местечко! – старик показал в сторону детской площадки. – Мамочки, детишки, там вы будете в полной безопасности!

Держась за своего благородного спасителя, Гретхен медленно шагала по дорожке. Рядом бодро бежал щенок, радостно помахивая хвостом. У самой детской площадки Гретхен остановилась и сказала:

– Я все же лучше пойду домой! Не могу оправиться от пережитого шока!

Старик отнесся к этому с пониманием. Он посоветовал Гретхен после такого «приключения» быть впредь более осмотрительной и по возможности избегать уединенных скамеек. На этом старик распрощался и вместе с щенком побрел дальше. Гретхен с лукавой улыбкой проводила его взглядом.

Не успел старик со своим псом скрыться за кустом сирени, как на дорожке возник Флориан. Он мчался галопом, размахивая рюкзаком Гретхен. Добежав до нее, он собрался было обрушить на ее голову гневную речь, но Гретхен опередила его, сказав со смехом:

– Я просто не хотела разрушать картину мира почтенного старца!

Флориан опустил рюкзак на землю, стиснул Гретхен в объятиях и крепко поцеловал. Некоторое время спустя Гретхен оторвалась от Флориана и тут заметила возле куста сирени все того же старика с собакой.

– Будем надеяться, что у него близорукость! – сказала Гретхен Флориану. – Иначе вся его картина мира рассыплется в прах!

Флориан поднял с земли рюкзак, зажал его под мышкой, обнял Гретхен за талию, и они направились к выходу из парка.

Он предложил все же сходить в кафе-мороженое, но Гретхен отказалась, сказав, что ей нужно домой.

– Сочиняешь! – заявил Флориан. – Ты не домой, а к Хинцелю собралась!

– Для начала я пойду домой, – уклонилась от прямого ответа Гретхен.

– А потом – к Хинцелю! – стоял на своем Флориан.

– Ну и что из этого? – невозмутимо ответила Гретхен и остановилась. – Надо будет – и пойду!

Флориан шваркнул рюкзак на землю, развернулся и убежал.

Гретхен подняла рюкзак, смахнула с него грязь, вздохнула и направилась к остановке, чтобы сесть на трамвай в сторону Гшвандтергассе.

Хинцель был у себя в мастерской. Он делал плетенку из тонкой серебряной проволоки. Гретхен чмокнула его в щеку, в бабочку-капустницу.

– От тебя пахнет Кальбом! – сказал Хинцель.

Это, конечно, было полной ерундой. Во-первых, потому что Флориан никаких особых запахов не источал, чтобы они еще к тому же переносились на тех, кто был рядом с ним, а во-вторых, даже если бы такие запахи имелись, то Хинцель не смог бы их учуять. Нос у него был не слишком чувствительным.

Хинцель просто знал, что Флориан иногда подхватывал Гретхен после ее встречи с мамой в итальянском ресторане. А знал он это потому, что и ему однажды пришла в голову такая мысль – и он наткнулся на караулившего Гретхен соперника.

– Радуйся, что я пришла, и не приставай со всякой глупостью! – спокойно ответила Гретхен.

Хинцель возился с серебряной проволокой и никакой радости не проявлял.

– Я могу и уйти, – проговорила Гретхен.

– Поцелуй меня хотя бы, – отозвался он.

– Я же тебя только что поцеловала! – ответила Гретхен.

– Ты бабочку поцеловала, а не меня! – сказал Хинцель. Он подставил ей свое лицо и закрыл глаза. Гретхен уважила его просьбу.