в которой Гретхен не принимает всерьез папины душевные переживания и ненароком разрушает счастье Магды

Домой Гретхен вернулась около полуночи. У нее страшно болела поясница и в голове стучало. У нее всегда болела поясница, когда она часами работала внаклонку. А клей, который использовал Хинцель, вообще смертоубийственная химия! От него даже при открытых окнах становилось худо!

Гретхен надеялась обнаружить дома маму. Но ее надежды не оправдались. Мама застряла в гостях. Вот так всегда: всякий раз она собиралась прийти пораньше, а в результате приходила не пойми когда.

Папа сидел в гостиной и смотрел телевизор. Еще в коридоре Гретхен поняла, что показывают вестерн, – из гостиной доносился страшный шум. Дверь в комнату Магды была закрыта. Значит, Магда уже спит. Гансик, в пижаме, обнаружился в кухне. С хмурым видом он копался в кухонном шкафу – наверняка в поисках чего-нибудь съестного. Гансик ел целый день без остановки. Мама уже давно оставила все попытки посадить его на диету. Это не имело никакого смысла. Если Гансика дома ограничивали в еде, он добывал себе пропитание на стороне и тратил все свои карманные деньги на всякую дешевую дрянь.

Гретхен присоединилась к Гансику. Она открыла холодильник. Пачка масла, пакет молока и банка маринованных огурцов – вот все, что она видела при свете яркой лампочки. Гретхен выдвинула ящик для овощей. Пол-лимона, слегка подгнившая петрушка, под ними – слой потемневшей, скукожившейся морковки.

– Мама опять ничего не купила! – пожаловался Гансик.

– Это папа опять ничего не купил! – поправила его Гретхен. – Сегодня его очередь!

– Папе сегодня пришлось остаться на работе до шести! – сказал Гансик.

– Ему почему-то всегда приходится задерживаться на работе именно в тот день, когда его очередь идти в магазин! – сказала Гретхен. – То уходит еще до четырех, а тут у него вдруг срочные дела находятся!

– Ты злыдня! Вечно выступаешь против папы! – воскликнул Гансик.

Гретхен достала из хлебницы черствую булочку и попыталась ее разгрызть. «Только не заводиться! – думала она. – Только не ввязываться в дискуссию! Это ничего не даст! Он просто меня провоцирует!»

– Папа зарабатывает в четыре раза больше мамы! – кипятился Гансик. – У него ответственная работа! Он тебе не строитель какой-нибудь – смена кончилась, бросил лопату в угол и пошел!

– Во-первых, ты не имеешь ни малейшего понятия, когда, куда и как бросают свои лопаты строители, – сказала Гретхен. – А во-вторых, если тебе так жалко папу, то почему бы тебе не оторвать свою задницу и не сходить вместо него в магазин?

– Что за неприличия ты себе позволяешь?! – возмутился Гансик.

– Какие такие неприличия? – не поняла Гретхен.

– Ты сказала «задницу»! – объяснил Гансик.

Гретхен покачала головой и вышла из кухни. Гансик стал совсем странным! Безобидная «задница» ему уже мешает! Это же ненормально!

Грызя черствую булочку, Гретхен завернула в гостиную и села рядом с папой на диван. Папа держал на коленях мисочку с арахисом. Он брал штучку, раздавливал пальцами мягкую скорлупу и отправлял орех в рот, не отрываясь от экрана. На экране в этот момент какой-то лысый дядька наставил свой пистолет на молодого кудрявого блондина.

Папа, не сводя глаз с лысого, пододвинул мисочку с орехами к Гретхен. Гретхен вернула ее обратно. Арахис – это не для нее.

За спиной у лысого возник второй блондин, он осторожно извлек свой кольт, взвел курок и предложил лысому бросить пушку на землю. С холодной усмешкой лысый исполнил просьбу.

– В половине четвертого я позвонил Гансику, – сказал папа. – Попросил его сходить в магазин купить колбасы. И хлеба, и попить чего-нибудь. В семь прихожу домой, а он лежит и дрыхнет. Я его растолкал, а он говорит: сейчас сбегаю, я, мол, так и так уже собирался. А куда сбегаю-то, когда магазины уже все давно закрыты? Это было для него большой новостью. – Папа взял в руки пульт и убрал звук. – А еще он умял целую банку Магдиного смальца и утверждает при этом, будто знать не знал о том, что у Магды «смальцевая неделя» и ничего другого она в рот не берет!

Гретхен отложила в сторону свой сухарь и, решив воздержаться от каких бы то ни было комментариев, продолжила смотреть вестерн без звука.

– И представляешь, что он еще сказал? – возмущенно проговорил папа. – Что Магда уже достаточно большая, чтобы тоже ходить в магазин! И прямо отчитал меня за то, что осмелился дать ему такое поручение!

– А почему вы не сходили поесть куда-нибудь? – спросила Гретхен.

– Потому что тебя ждали! – ответил папа, и в голосе его прозвучал легкий упрек. – И вообще уже было поздно куда-нибудь идти. Не могу же я в девять вечера идти в ресторан с таким маленьким ребенком!

Все эти полунамеки и упреки глубоко возмущали Гретхен – получалось, что это по ее вине семья осталась голодной! Но больше всего ее сердили вечные проблемы с походами в магазин! Это же курам на смех! Почему-то по понедельникам и вторникам, когда Гретхен отвечала за покупки, все проходило гладко! И по пятницам и субботам, в мамины дни, тоже никаких проблем, хотя именно на эти дни приходились основные покупки на всю неделю вперед. Только по средам и четвергам, за которые отвечал папа, все шло наперекосяк! А уж то, что Гансик, который ел больше всех, вообще не участвовал в этом мероприятии, с точки зрения Гретхен, ни в какие ворота не лезло! Он же не младенец! Взрослый парень! Но говорить все это папе на ночь глядя она не стала.

– Папа, включи звук! – попросила Гретхен. – Хочется знать, о чем они там болтают!

Папа взял пульт, потыкал в какие-то кнопки, и картинка исчезла с экрана. Глядя на черный экран, Гретхен решила, что папа случайно нажал не на ту кнопку, но он сказал:

– Зачем тебе звук? Все равно не разберешься – эта дрянь уже целый час идет!

Гретхен тихонько вздохнула. Не то чтобы она горела особым желанием досмотреть дурацкий фильм, просто понимала: похоже, ей грозит очередной разговор по душам. На это у нее совершенно не было сил. У папы всегда находился повод поплакаться ей в жилетку. Он искал у Гретхен утешения и понимания. Но проблема заключалась в том, что Гретхен, в сущности, не могла ему дать ни того ни другого, потому что считала, что жаловаться папе абсолютно не на что.

– Пойду-ка я спать! – сказала Гретхен и нарочито громко зевнула, широко раскрыв рот.

Она уже собралась встать с дивана, но папа посмотрел на нее таким жалостливым взглядом побитой собаки, что Гретхен пришлось остаться.

– Гретхен, – проговорил папа. – Не могла бы ты поговорить с мамой, чтобы она все-таки отказалась от вечерних смен? Ее не имеют права заставлять работать по вечерам, ведь у нее все-таки есть семья.

– Но как же без вечернего приема? Многие люди днем работают и могут прийти на консультацию только после работы! – сказала Гретхен. – У мамы такой контингент, что им трудно днем отпрашиваться – все держатся за свои места!

– А тебе не кажется странным, – сказал папа, – что мать семейства тратит больше времени на всякий сброд, на всех этих бездомных, безработных, тунеядцев, наркоманов и прочую шваль, чем на свою собственную…

– Ну хватит, папа! – перебила его Гретхен, которая уже наизусть знала эту вечную папину песню.

– Но это правда! – воскликнул папа.

– Нет, неправда! – возразила Гретхен. – Я не чувствую себя обделенной вниманием!

– Зато я чувствую! – ответил на это папа. – По понедельникам и четвергам она работает в вечер, по вторникам ходит на эту свою групповую психотерапию, по средам у нее, видите ли, курсы повышения квалификации. А я сижу тут целую неделю в одиночестве и не знаю, куда себя девать!

– Но маме нравятся все ее занятия! – сказала Гретхен. – Радуйся, что у нее такая насыщенная жизнь!

– Гансика оставляют на второй год! – сообщил папа.

Гретхен почесала живот.

– А маме все по барабану! – добавил папа.

– Ничего не по барабану! – возмутилась Гретхен. – Зачем так говорить, не понимаю! Ты ведешь себя так, будто мама нанялась тебе в личные аниматоры, а Гансику – в репетиторы!

– Но у нас ведь семья! – возразил папа.

Гретхен кивнула.

– Именно! – воскликнула она. – И в семьях часто бывает, что матери работают, а дети остаются на второй год! – Гретхен не считала себя вправе учить папу жизни, но все же не удержалась и сказала: – Почему бы тебе не заняться чем-нибудь, что доставляет удовольствие? Тебя же никто не заставляет каждый вечер торчать перед телевизором и смотреть очередной идиотский фильм!

Тут Гретхен решила остановиться – она же не ведущая колонки «Житейские советы» со страницы семь местной газеты.

– Просто я – человек домашний! – сказал папа с глубоким тяжелым вздохом, от которого его внушительный живот заколыхался. – Я на все согласился, поступился всем, у меня уже ничего своего не осталось! – Умело придав своему лицу трагическое выражение, он пошарил в миске с орехами. Орехов не осталось. Трагизма прибавилось. – Любая другая женщина, – проговорил он, – другие женщины… – Папа замялся.

– Другие женщины – что? – спросила Гретхен.

– Другие женщины были бы счастливы… – пробормотал папа.

Гретхен ждала, что папа объяснит, отчего другие женщины были бы счастливы, но папа все молчал. Тогда Гретхен сказала:

– Мама – не любая и не другая. Она такая, какая есть. И я рада, что она такая. Знаешь, папа, когда я смотрю на других мам, на мам моих друзей, то понимаю, что мне с мамой страшно повезло! Клянусь!

– Мне не хватает тепла, – жалобно проговорил папа. – Внимания, уюта. И уважения. Короче говоря, любви! Что же мне, искать любви на стороне?

– Ну если тебе дома не хватает, то… – Гретхен пожала плечами. – Почему бы и нет?

Папа в ужасе воззрился на нее.

– Ты это всерьез? – спросил он.

Гретхен кивнула.

– Ты всерьез советуешь отцу завести любовницу?! – папа возмущенно покачал головой.

– Нет, я тебе таких советов напрямую не даю, – ответила Гретхен. – Но просто если ты чувствуешь неудовлетворенность, то, может быть, это решило бы проблему. – Гретхен опять зевнула и поднялась с дивана. – Пап, мне пора ложиться. Уже половина первого, а у меня завтра контрольная по немецкому.

– Прости, что задержал, – процедил папа сквозь зубы с мрачным видом.

Гретхен вышла из гостиной. Папа остался сидеть – он принялся опять шуровать в миске, надеясь найти в куче шелухи хотя бы один орех.

Гретхен поплелась в ванную комнату. По дороге она думала: «Ну это же не дело, что он все время сидит как истукан и ждет маминого возвращения! Он только портит ей настроение, когда она возвращается домой! Какое удовольствие ей от такого совместного вечера? Ее это только злит, а он еще больше расстраивается!»

Гретхен как раз чистила зубы, когда в ванную комнату ввалился Гансик.

– Ты еще бродишь? – удивилась Гретхен.

– Вы так вопили, что мне не заснуть! – буркнул Гансик и открыл шкафчик с домашней аптечкой. – Да еще изжога замучила!

– Конечно, если бочками есть смалец, то и не такое будет! – Гретхен сплюнула белую пену от зубной пасты в раковину.

– Никакими не бочками! Я всего-то четыре бутерброда себе сделал! – возмутился Гансик.

– Для человека, который не переваривает смалец, и одного бутерброда много! – сказала Гретхен. – А тебе, похоже, этот жир совершенно противопоказан!

– Ой, как мне плохо! – простонал Гансик.

Гретхен стало даже немного жалко брата, но это чувство еще не успело как следует оформиться, потому что Гансик продолжил свою речь:

– И температура, похоже, подскочила! Нет, завтра в школу я никак не могу идти!

– Так, – проговорила Гретхен без тени сочувствия. – Изжога изжогой, а уроки уроками! По какому предмету у тебя завтра контрольная?

– Ни по какому! – ответил Гансик, нервно хлопая ресницами.

– А я думаю, что у тебя точно завтра что-нибудь этакое есть! – Гретхен не знала его графика контрольных и проверочных работ, которых Гансик всегда страшно боялся, но зато хорошо знала характер брата. Сказанная уверенным тоном фраза возымела свое действие.

– У меня только тест по истории, – признался Гансик. – А мама меня не подготовила. А сам я не могу!

Гансик опустился на краешек ванны, и Гретхен почувствовала, как у нее внутри поднимается отвращение к этому неприятному существу. Как будто она совершенно разлюбила брата.

Она бы рада была подсесть к нему, приобнять, сказать что-нибудь ободряющее, но это было выше ее сил. Все в ней противилось, ей было неприятно даже пальцем тронуть эту гору жира, устроившуюся на краешке ванны. В довершение ко всему гора безо всякого стеснения принялась выпускать газы. Кафельные стены ванной комнаты усиливали звуки канонады. Тяжелый запах распространился по всему помещению. Гретхен стало дурно. Она быстро дополоскала рот. Гансик продолжал преспокойно «стрелять».

– Вот видишь, у меня действительно живот расстроился! – проговорил он жалобным тоном.

Гретхен рванула к выходу.

– Постой! Ты куда?! – воскликнул Гансик и схватил ее за руку, пытаясь удержать.

Гретхен выдернула руку, но так резко, что не рассчитала движения и задела полочку над раковиной, которая тут же соскочила с крючков.

Гретхен сумела как-то поймать полку на лету, но все, что стояло на ней, грохнулось на пол. Все баночки, скляночки и даже флакон папиной туалетной воды пережили эту катастрофу – ничего не разбилось. Пострадал только Микки-Маус, хотя он был пластмассовый. Фигурка Микки-Мауса высотой сантиметров сорок служила подставкой для электрической зубной щетки. У него в лапе была дырка, в которую вставлялась щетка. Пока чистишь зубы, Микки-Маус пританцовывает и одобрительно кивает головой. Магда получила этот шедевр пошлости на день рождения и любила его всей душой.

Теперь же ее любимый Микки-Маус раскололся на четыре части. Гансик, глядя на обломки у себя под ногами, поспешил заявить:

– Это не я! – и сунул палец в нос под очередной оглушительный залп.

Гретхен вернула полочку на место – посадила ее на крючки, расставила все баночки, флакончики и тюбики, как было, собрала пластмассовые осколки Микки-Мауса и положила их на этажерку.

– Магда тебя убьет! – сказал Гансик довольным голосом. Гретхен на это ничего не ответила. Она пошла спать.

Утром Гретхен была разбужена душераздирающими воплями, которые вырвали ее из объятий мирного сна. Она натянула на голову одеяло, но оно было тонкое и не спасало от оглушительного рева. Гретхен вылезла из постели и поплелась, протирая на ходу глаза и зевая, в коридор.

Рев доносился из комнаты Гансика. Гретхен двинулась туда.

В комнате Гансика она обнаружила маму, которая стояла возле кровати брата и кричала:

– Прекратите! Прекратите сейчас же! Вы что, с ума посходили?!

Гансик лежал в кровати и, закрывая руками лицо, голосил:

– Это не я! Это Гретхен! Честное слово!

Верхом на Гансике сидела Магда и дубасила его кулаками, не разбирая куда.

– Врешь! – вопила Магда. – Ты разбил мое счастье! И не признаёшься!

Постепенно в сонном сознании Гретхен проклюнулась догадка, и она, кажется, начала понимать причину всеобщего возбуждения. Когда догадка наконец оформилась в уверенность, Гретхен заорала во все горло, перекрывая трехголосный семейный хор:

– Магда! Оставь его! Он правду говорит! Это я виновата!

Магда тут же прекратила экзекуцию и слезла с Гансика.

– Ты уж меня прости! Мне правда очень жаль! – сказала Гретхен. – Я куплю тебе нового. Я знаю, где они продаются.

– Да ладно, не парься! – Магда улыбнулась сестре. – Попробую сначала склеить суперклеем!

Магда убежала из комнаты. Гансик спрятался под одеялом с головой.

– Что у них стряслось-то? – Мама стояла в одной ночной рубашке, босая, и ежилась от холода.

Гретхен ввела ее в курс дела. Мама набросила себе на плечи махровый халат Гансика и присела к сыну на кровать.

– Гансик, – мама тихонько похлопала ладошкой по одеялу, пытаясь выманить сына из норы. – Ну что ты, ей-богу! Магда ведь ничего такого не хотела! Это она не со зла! Ты же ее знаешь!

Одеяло заколыхалось. Мама погладила его.

– На меня так эта вредина с кулаками набросилась! – всхлипывая, проговорило одеяло. – А как она пришла… так ей… так ей… говорит… «не парься»!

Мама дала знаками понять, что Гретхен сейчас лучше уйти.

Гретхен с удовольствием выполнила ее просьбу.

Возле туалета она столкнулась с папой.

– Ну что там опять случилось с парнем? – спросил папа с озабоченным видом.

Гретхен и ему рассказала, в чем дело.

– Елки зеленые! – рассердился папа. – Когда он наконец перестанет вести себя как грудной младенец! Ну что за хлюпик уродился! Не может сам с мелочью пузатой разобраться!

– Никакая я не мелочь и не пузатая! – раздался возмущенный голос Магды из ванной комнаты.

– Ну да, ты просто очень крупный поджарый поросенок! – отозвался папа, и слова его прозвучали с нежностью.

Затем папа направился в кухню готовить завтрак. Завтрак – это было его дело.

Гретхен заняла туалет. Но не успела она усесться, как дверь распахнулась и ввалилась Магда.

Гретхен не любила ходить в туалет в компании.

– Магда, кыш отсюда! – буркнула она, но Магда проигнорировала ее призыв очистить помещение.

Магда прислонилась к стенке возле держателя для бумаги. Виновато посматривая на Гретхен, она принялась теребить хвостик рулона.

– Все гадости обычно от него! Вот я и подумала! – сказала Магда. – А колотила-то я не в полную силу! Так, поддала слегка!

Гретхен оторвала клочок туалетной бумаги.

– Тогда пойди и скажи ему, что тебе жаль, – посоветовала Гретхен.

– Ничего мне не жаль! Ни капельки! – заявила Магда с ухмылкой. – Я бы его с утра до ночи колотила!

– Ну Магда! – проговорила Гретхен.

– Нет, правда! – продолжала Магда. – Он меня просто бесит! Как посмотрю на него, так прямо руки чешутся – хочется поддать!

– Ну Магда! – повторила Гретхен: ничего лучшего ей в голову не пришло.

– А теперь еще мама застряла у него там – утешает! – пробурчала Магда. – А у меня пуговица на красном платье оторвалась! Неизвестно, сколько она еще будет этого придурка утешать! А потом скажет, что ей некогда!

– Магда, если ты сейчас уберешься отсюда и оставишь меня на минутку в покое, – сказала Гретхен, – я выйду и пришью тебе пуговицу!

– Честно? – строго спросила Магда.

– Честно-пречестно! – ответила Гретхен.

Четверть часа спустя Магда, сердитая и надутая, вышла с папой из дома. В красном платье. Оторвавшаяся пуговица была на месте, но только держалась на одном-единственном стежке, а длинная красная нитка с иголкой на конце болталась у Магды на груди.

Гретхен не успела пришить пуговицу как следует, потому что ей помешал телефонный разговор с Хинцелем. Хинцель сообщил ей, что ему сегодня совершенно не хочется работать и поэтому он поедет в Оттакринг, в бассейн, где и будет трепетно ждать Гретхен после школы.

Гретхен потребовалось немало времени, чтобы уговорить Хинцеля поехать не в Оттакринг, а на Дунай. Потому что в Оттакринге после уроков будет торчать весь ее класс, включая Флориана! Идти в бассейн, если там будут и Хинцель, и Флориан, ей совершенно не улыбалось. Никакого удовольствия, а сплошная морока! Она уже несколько раз участвовала в подобных экспериментах и повторять их не имела ни малейшего желания!

Магда, конечно, не могла ждать, пока Гретхен уговорит Хинцеля поехать на Дунай. Магда зависела от папы. Потому что он отвозил ее в школу на машине, а школа ее находилась на другом конце города.

Сидя в машине, Магда попыталась сама пришить пуговицу. И у нее это получилось. Правда, некоторые стежки шли поверх пуговицы, а не снизу, но Магда все равно была страшно горда собой. Вот только папа, вместо того чтобы ее похвалить, сказал:

– Бедная девочка!

Почему она бедная, Магда так и не поняла. Но это ее нисколько не расстроило. Магда уже давно смирилась с тем, что взрослые часто говорят какие-то непонятные вещи и действуют тоже не очень понятно.