в которой Гретхен по пунктам разбивает все аргументы Хинцеля, хотя из этого вовсе не следует, что она лучше знает, как выйти из положения

Хинцель уже год как занимался предпринимательской деятельностью. Он открыл собственное дело – студию дизайна. Так, по крайней мере, значилось у него на визитной карточке, которую он завел себе для работы:

СТУДИЯ ДИЗАЙНА «КРЫЛЬЯ» ХИНРИХ ЦЕЛЛАНДЕР-ЦЕЛЛЕРХАУЗЕН ГШВАНДТЕРГАССЕ 7

(Свой номер телефона Хинцель не указал не из соображений скромности или правил этикета, а просто потому, что телефона у него не было.)

Хинцель изготавливал модные аксессуары для состоятельных экстравагантных дам. Название «Крылья» он дал своему предприятию по той простой причине, что использовал для своих творений главным образом птичьи перья. С большой фантазией и весьма художественно он обклеивал, обшивал, обматывал разные шикарные штучки пестрыми перышками – маленькими, большими, шелковистыми, плотными, легкими, воздушными. Пришел он к этому совершенно случайно. Приблизительно год назад он задумал преподнести Гретхен на день рождения какой-нибудь сногсшибательный подарок. Такой, который мог бы выразить всю полноту его любви к ней. Денег у него тогда не было ни копейки, и он решил расстаться с единственной ценной вещью в своем хозяйстве – роскошным фарфоровым подсвечником с ручной росписью, доставшимся ему по наследству от прадедушки. Он хотел сдать его в антикварную лавку. Это решение далось нелегко: хотя к своей ближайшей родне Хинцель относился плохо, испытывая к ним отвращение, фамильные ценности почивших предков вызывали в нем трепетные чувства.

Придя со своим подсвечником к антиквару, Хинцель случайно увидел у него целую коробку, полную пакетиков с птичьими перьями. Эти перья сразу понравились Хинцелю, и он поинтересовался у антиквара, для чего они используются.

– Теперь уже ни для чего, – ответил антиквар. – Это я так, прикупил по случаю, вместе с вещами, оставшимися после смерти одного человека.

А вот прежде, пустился в объяснения антиквар, из таких перьев делали дамские шляпки. Брали болванку из плотной ткани и всю обклеивали перышками. Та еще работенка! Сидели и клеили – перышко к перышку, перышко к перышку, пока все не обклеят! Посмотришь – прямо как живая птица, только без головы и хвоста, конечно! Антиквар не мог остановиться, расписывая в красках, какая это была красота. И тут у Хинцеля что-то щелкнуло! Он не стал продавать свой подсвечник, а вместо этого купил всю коробку с перьями. Стоила она как пачка леденцов!

Хинцель притащил эти перья домой, нашел у себя старую соломенную шляпу, обрезал у нее поля, а верхушку обклеил птичьими перьями, потратив на это кучу времени и сил.

Такого подарка ко дню рождения Гретхен еще в жизни не получала – ее необычная шляпка привлекала к себе всеобщее внимание и вызывала бурю восторгов. Даже совершенно незнакомые девушки и дамы подходили к ней на улице или в трамвае и спрашивали, где можно купить этакое чудо, а узнав, что «чудо» нигде не продается и существует в одном-единственном экземпляре, страшно расстраивались. И, конечно, все подружки – и Габриэла, и Икси, и Анни Фройденталер – тут же захотели иметь такую «крутизну», а Хинцель, добрая душа, не смог устоять перед их напором. Чуть позже Гретхен пришла в голову мысль, что можно расширить область применения перьев и украшать ими не только шляпки, но и прочие модные причиндалы. (Гретхен, кстати говоря, была крупным экспертом по части птичьих перьев, потому что Гансик раньше собирал их и у него составилась приличная коллекция разных образцов, но потом это увлечение прошло.)

Первое время Хинцель делал свои «птичьи шедевры» просто по дружбе, даром. Но Гретхен считала такое положение дел недопустимым.

– Нет, я этого совершенно не понимаю! Ты же не Армия спасения! – отчитывала она Хинцеля. – Сам гол как сокол! С какой стати ты должен горбатиться на этих дамочек, у которых денег куры не клюют?! Ты нашел эту нишу, так используй ее!

Однако Хинцель ничего в этом направлении не предпринимал, и практичная Гретхен взяла на себя организацию продаж его изделий и продвижение на рынке студии дизайна «Крылья». Особого труда это не составляло. Достаточно было самой активно носить разнообразные аксессуары из перьев: шляпку из перьев, серьги из перьев, пояс из перьев или даже босоножки, украшенные перьями, боа из перьев, браслет из перьев, повязку на голову из перьев… Так Гретхен, с ее довольно привлекательной внешностью, превратилась в ходячую рекламу «Крыльев»! Она охотно сообщала всем интересовавшимся ее необычными украшениями, что делает все это ее друг Хинцель и что вот такую вещицу можно заказать у него за двести шиллингов, а такую – за триста. При этом Гретхен сразу предлагала связать потенциальную заказчицу с мастером.

Продукция «Крыльев» пользовалась необыкновенным спросом! На каждой перемене к Гретхен подходила какая-нибудь девочка, и Гретхен принимала заказ, выписывала соответствующую квитанцию и получала аванс.

Дело пошло так хорошо, что Хинцель оказался совершенно завален работой, а Гретхен приходилось объясняться с нетерпеливыми заказчицами:

– Честное слово, раньше никак не получится! Срок изготовления – два месяца!

Скоро уже у процветающего предпринимателя ничего за двести-триста шиллингов купить стало невозможно. Самое дешевое украшение из всего ассортимента – серебряные клипсы в перьевой оправе – стоило теперь четыреста шиллингов. Ведь цена, в конечном счете, зависит от спроса!

Хинцель втянулся в эту работу и занимался ею даже с удовольствием – и потому, что она приносила деньги, и потому, что ему нравился сам процесс. При этом он довольно скоро отошел от первоначального «монодизайна» – теперь он комбинировал перья со стразами и блестками, с кусочками кожи и жемчугом, с тюлем и кружевами. Иногда, шутки ради, он даже использовал какие-нибудь мелкие технические детали, которые попадались под руку: от старого радио, или телевизора, или какого-нибудь бытового прибора. Последний прикол у него назывался «Снежинка с глазами плюшевого мишки». Продукцией Хинцеля заинтересовался один бутик в центре города, и он регулярно поставлял туда партии своих изделий – магазин продавал их по совершенно немыслимым ценам. Хинцеля такой хапужный подход искренне возмущал, и он неоднократно высказывал свое возмущение Гретхен:

– Нет, пора расплеваться с ними! Ведь это чистый грабеж среди бела дня! Они на одной упаковке моих произведений зарабатывают больше, чем я, который их сделал и вложил в них кучу сил и времени!

Но Гретхен считала, что Хинцель должен продолжать сотрудничать с бутиком, потому что это давало ей в руки хороший аргумент, если заказчицы принимались упрекать ее в том, что они с Хинцелем, дескать, слишком уж задирают цены. Тогда Гретхен могла сказать:

– А ты посмотри, сколько это стоит в магазине!

Новая деятельность совершенно переменила Хинцеля. За время знакомства с Гретхен он уже менял свой образ – всего перед глазами Гретхен прошло три разные версии Хинцеля.

Хинцель № 1 появился в жизни Гретхен года три назад. Тогда он ходил в черной кожаной одежде, с бритой головой и красным хохолком на макушке.

Хинцель № 2 образовался приблизительно через год после их знакомства, когда он придумал себе специальный наряд и стал одеваться как какой-нибудь дедок: высокие ботинки на шнуровке, подтяжки с замшевыми хвостиками внизу, ночная рубашка без ворота с вышивкой по горлу, брюки в елочку и ветхозаветная вязаная кофта с заплатками на локтях. Дополняли ансамбль круглые очочки в тонкой металлической оправе.

Хинцель № 3, актуальная версия, представлял собой молодого человека с короткой стрижкой, в очках с роговой оправой, в «жатом» льняном пиджаке с засученными рукавами, шелковой футболке под ним и свободных брюках с застежкой на пуговицах.

Этот Хинцель № 3 благоухал дорогой туалетной водой, регулярно отдавал вещи в стирку и сам потом все наглаживал с необыкновенным тщанием. И стриг ногти на ногах! И чистил зубы, что раньше случалось с ним крайне редко!

– Жизнь – вечное преображение! – говорил Хинцель, если кто-нибудь заводил разговор о его метаморфозах.

Единственное, что не менялось в облике Хинцеля за все время знакомства с Гретхен, это его татуировка – бабочка-капустница в натуральную величину по-прежнему украшала его левую щеку. Сам Хинцель утверждал, что специально оставил этот «сувенир» на память о бурной молодости, но не исключено, что он просто боялся удалять татуировку, поскольку эта процедура, как говорят, весьма болезненная. Гретхен его резонов точно не знала, знала только, что Хинцель свою бабочку явно любил – во всяком случае, частенько поглаживал с необыкновенной нежностью.

А вот в квартире Хинцеля никаких особых перемен не произошло с тех пор, как Гретхен побывала здесь впервые: все те же черные стены, все тот же пол под черным лаком, все тот же черно-белый гигантский матрац. И тусклый свет небольших рефлекторов, выкрашенных снаружи в черный цвет.

Работать в этом «семейном склепе» было невозможно! Тут можно было совершенно испортить себе глаза, особенно если заниматься подбором тонких оттенков. Вот почему Хинцель, когда дела пошли в гору, расширился: отхватил себе небольшое помещение бывшей сапожной мастерской в доме, где и жил. Дом целиком принадлежал старику Целландеру-Целлерхаузену, его отцу, который ни во что не ставил «поделки» сына, но все же проникся тем, что его «шалопай», как называл он своего отпрыска, наконец «остепенился» и хоть чем-то занялся всерьез. Правда, отец Хинцеля считал, что мужчине совершенно не пристало заниматься «бабскими побрякушками», но все же согласился с бабушкой Целландер-Целлерхаузен, которая, со своей стороны, положительно оценивала пробудившуюся активность внука, полагая, что это только начало. В результате «шалопай» получил в свое распоряжение бесплатную рабочую площадь в шестнадцать квадратных метров. Он принял это подношение без особых угрызений совести: сапожная мастерская все равно уже лет пять как закрылась, и сдать освободившееся помещение было практически невозможно. Район для торговли был бесперспективным – народ тут жил бедный: в основном турецкие и хорватские гастарбайтеры да пенсионеры. Желающих открыть в таком месте магазин не было. Гретхен помогла Хинцелю сделать из совершенно убитого помещения конфетку. Рьяно взявшись за дело, она расцветила его как могла: стены она выкрасила в ярко-желтый цвет, входную дверь и оконные рамы – в фиолетовый, пол – в болотно-зеленый.

– Гретхен, ну что ты тут устроила! От такой пестроты ослепнуть можно! – стонал с непривычки Хинцель: родной «семейный склеп» был ему гораздо милее.

А когда Гретхен в довершение ко всему взяла старую простыню, разрисовала ее поросячье-розовыми, сиреневыми и голубыми разводами, а потом повесила свой шедевр на окно в качестве шторы, Хинцель сказался больным и три дня не показывался на глаза, скрываясь в своем «склепе». Потом он все же вышел из подполья, но первое время упорно ходил в солнечных очках.

Однако постепенно Хинцель привык к яркому оформлению своей студии и уже обходился без очков. Он даже безропотно смирился с тем, что Гретхен в один прекрасный день приволокла гигантское плетеное кресло и покрыла его золотым лаком. Глядя на это новое украшение своего салона, он даже выдавил из себя:

– Обалденный трон!

И вот теперь Гретхен устроилась на своем «обалденном троне». Она сидела по-турецки и рассказывала Хинцелю, который растянулся на полу и занимался сортировкой перьев, последние новости из «Ваксельбергера».

– Ни фига себе, ни фига себе! – бормотал он, слушая отчет о «суперсверхфиговом» положении, в котором оказалась Икси.

Гретхен закончила свой рассказ. Хинцель продолжал молча возиться с перьями. Гретхен рассчитывала, что он все же хоть как-то проникнется всей ситуацией и отреагирует.

– Ну и как ты на все это смотришь? – нетерпеливо спросила она.

Хинцель сосредоточенно выбирал из пестрой кучи крошечные голубые перышки волнистых попугайчиков.

– А как мне на это смотреть? – рассеянно отозвался Хинцель.

Гретхен сунула в рот прядку волос и принялась ее старательно жевать.

– Нет, ну какая свинья этот Роберт, скажи?! – проговорила она.

– Чем тебе этот Роберт так не угодил? Ты так говоришь только потому, что он тебе в принципе не нравится! – сказал Хинцель.

– При чем здесь это?! – возмутилась Гретхен и от возмущения перестала жевать прядку волос. – Из-за этого придурка у Икси колоссальные проблемы, а он заявляет, что Икси зря истерит, потому что все еще, дескать, может оказаться неправдой!

– Один свои страхи проговаривает, другой их вытесняет! – безмятежно изрек Хинцель.

– Вытесняет он, видите ли! – воскликнула Гретхен. – Он не вытеснять должен, а заставить эту Андреа сходить провериться, вот и всё!

– Ты ошибаешься, дорогая, совсем не всё, – Хинцель оторвался от сортировки перьев и покачал головой. – По моему представлению, у этого Роберта за последнее время не меньше десяти девиц в месяц было, это так, навскидку. Значит, по самым грубым подсчетам, получается штук шестьдесят за полгода. И все они явно не домашние девочки. Иначе бы они не связывались с Робертом. Каждая из них могла на каком-то этапе оказаться в одной постели с «таким типом» и заразиться. – Хинцель поднялся с пола и перешел к рабочему столу с горсткой голубых перышек в руках. – Так что реакция Икси действительно выглядит несколько истеричной. Почему она решила прицепиться именно к этой несчастной Андреа? – Хинцель сел за стол и принялся раскладывать перышки. – А если у Икси действительно что-нибудь такое обнаружится, то где гарантия, что она сама не подцепила заразу на стороне?

– У меня такое впечатление, что ты с головой совсем не дружишь! – ответила на это Гретхен. – Роберт, который, по твоим подсчетам, переспал с целой армией девиц, у тебя получается белым и пушистым, а Икси, которая никогда…

Гретхен примолкла. Икси, конечно, верная душа, но недавно, когда они опять с Робертом разругались в пух и прах, у нее образовался краткосрочный роман с неким Кристианом, в которого она по уши втрескалась. И если бы у этого Кристиана не было постоянной подружки, она бы легко променяла своего Роберта на него.

– Продолжение будет? – ехидно спросил Хинцель с усмешкой. Он явно догадался, почему Гретхен замялась.

– У нее был только один Кристиан, а больше никого! – сказала Гретхен.

Хинцель кивнул.

– Ну а с кем там еще развлекался этот Кристиан, никому неизвестно! – заметил он.

– Он серьезный человек! – выпалила Гретхен. – У него есть подруга! Они уже четыре года вместе!

– Но мы же ведь не знаем, с кем его подруга там на стороне гуляет! – гнул свою линию Хинцель.

– Ни с кем! – воскликнула Гретхен. – Она тоже серьезный человек! Даже очень! Честно!

– Да не волнуйся ты так! – проговорил Хинцель. – Я тебе верю! Но и самые серьезные люди могут где-нибудь заразиться! Речь идет о болезни, а не о нравственных достоинствах того или иного человека!

Отчаянно сопя, Гретхен принялась почесывать живот – она была совершенно сбита с толку.

Хинцель взял полоску ткани, растянул ее на столешнице и закрепил по краям двумя маленькими гвоздиками.

– Единственный человек из моих знакомых, кому абсолютно нечего бояться, – это ты, Гретхен! Девственность – залог здоровья! Это тебе любой священник скажет. – Хинцель намазал полоску ткани страшно вонючим клеем и хохотнул. – Я думаю, что скоро вместо презервативов придумают универсальную такую упаковку на все тело, от макушки до пяток – натянул, запаял вход, и никакая зараза не страшна! Разве что какая-нибудь бодливая корова нападет и продырявит ненароком твой гигиенический чехол!

– Ха-ха-ха! Ну очень смешно! – отреагировала Гретхен, изрядно рассердившись.

– Действительно смешно, не спорю! – невозмутимо продолжал Хинцель. Он откинулся на спинку своего вертящегося стула и крутанулся. – Но главное, какая точность, все вовремя, тютелька в тютельку!

– Что вовремя? – не поняла Гретхен.

Хинцель крутанулся еще раз.

– Как вовремя появился этот вирус! Фокус-покус-парамокус – и на́ тебе, пожалуйста! Не раньше, не позже, а именно тогда, когда того потребовал дух времени! – Хинцель сделал еще один поворот. – А может быть, все как раз наоборот: сначала появился вирус, а дух времени отозвался на его появление. Я пока еще сам не разобрался, что тут первично, что вторично. Вечная проблема курицы и яйца. – Хинцель потрогал пальцем ткань, проверяя, высох клей или нет. Похоже, еще не высох – во всяком случае, Хинцель продолжил вертеться. – Как бы то ни было, но этот вирус оказался настоящей находкой для всей этой отстойной камарильи! Все их разговоры о христианской нравственности и приличиях, о чистоте души и прочей дичи никого уже не трогали. А тут у них вдруг появился козырь – так удобно всех пугать! Вот она, Божья кара, поражает в самый, можно сказать, источник вселенского греха!

– Ты так говоришь, будто сам папа римский заказал ВИЧ у Святого Духа! – воскликнула Гретхен.

– От них и не такого можно ожидать, – бросил Хинцель.

– Нет, ну ты совсем свихнулся! Честное слово! – Гретхен покрутила пальцем у виска. – И вообще, что ты всё теории разводишь! Икси они не помогут! Если ты такой умный – скажи, что ей делать!

Хинцель еще раз потрогал клей. Теперь достаточно подсох. Хинцель приступил к работе. Он аккуратно выложил перышки на ткань и как следует придавил.

– Ну так что ей делать-то? – не отступалась Гретхен.

– Чего ты взъелась-то на меня? – спросил Хинцель.

– Ничего я не взъелась, – ответила Гретхен и принялась хрустеть пальцами. Она перебрала все пальцы, и только упрямый мизинец никак не поддавался. Раз десять Гретхен дергала его, пока наконец и он не хрустнул.

– Очень даже взъелась, – сказал Хинцель и принялся выкладывать второй ряд пушистых перьев.

– Нет, не взъелась! – твердила свое Гретхен. – Просто ты не знаешь, что сказать, вот и увиливаешь! Вечная история: когда доходит до сути дела, ты как специально уводишь разговор в сторону!

Хинцель прижал второй ряд.

– Ну откуда мне знать, что ей делать? – проговорил Хинцель. – Я никому в советчики не нанимался! Могу определенно сказать только одно: если ты в обозримое время надумаешь все-таки разделить со мной ложе и если к этому моменту светлые головы не придумают никаких прививок от этой заразы, я обязуюсь предстать перед тобой в презервативе. На всякий случай. И без всякой истерики.

Гретхен совершенно не хотелось осложнять и без того непростой разговор.

– Но речь-то сейчас не о нас! – ледяным тоном сказала она.

– А жаль, – ответил Хинцель и вздохнул. – Я бы с большим удовольствием поговорил о нас.

Гретхен ухватилась за подлокотники кресла, слегка приподнялась, высвобождая ноги, и спрыгнула на пол.

– Я пошла домой, – сказала она.

– Ну понятное дело, – отозвался Хинцель. – Как только мы подходим к обсуждению волнующего нас вопроса, ты вечно норовишь в кусты!

– Потому что этот вопрос волнует тебя, а не меня! – воскликнула Гретхен. – И потому что это подло с твоей стороны! С одной стороны, ты все говоришь, что не хочешь на меня давить, что будешь ждать, когда я сама приму решение, а с другой – только и делаешь, что давишь на меня!

– Ну ладно, ладно, хорошо! – Хинцель поднял руки вверх, сдаваясь – как сдаются в вестернах нехорошие парни при виде благородного ковбоя. – Молчу, молчу! Буду нем как рыба! Готов ждать до твоего пятидесятилетнего юбилея! Только тогда позволю себе проявить некоторую настойчивость!

– Честное благородное? – шутливо спросила Гретхен.

– Абсолютно честное и абсолютно благородное! – ответил Хинцель.

Гретхен пододвинула свой трон к рабочему столу, вплотную к вертящемуся стулу Хинцеля. Хинцель опустил руки.

– Делаем моно? Все голубое? – спросила Гретхен.

– Нет, половина – голубая, половина – зеленая, – ответил Хинцель.

– А стык можем закрыть меховой полоской, из норки, например, – предложила Гретхен.

– У меня есть отличная пуговица от мундира, посадим ее на тюлевую розочку, получится класс!

Гретхен кивнула, расположилась поудобнее в своем золоченом кресле, подтянула к себе жестяную крышку с зелеными перьями и принялась приклеивать их с другого конца тканевой полоски. Хинцель склонился к Гретхен и тихонько поцеловал ее в затылок.

– Я очень дорожу тобой, – сказал он еле слышно.

– Я тоже, – шепнула Гретхен.

– Очень или только чуть-чуть? – спросил Хинцель.

– Очень, – без особого энтузиазма ответила Гретхен.

– Очень-очень или просто очень? – допытывался Хинцель, нежно целуя ее в шею.

– Настолько, что помогаю тебе клеить дурацкие перья на дурацкие тряпки! – попыталась увернуться от прямого ответа Гретхен.

– Конечно, я понимаю, совместная работа – поистине верх наслаждения! – пробурчал Хинцель.

– Кто бы спорил, – отозвалась Гретхен.

– Нет, но ведь есть же глупцы, которые проводят все время в постели и даже не подозревают, какой это экстаз – вдвоем приклеивать перышки! – продолжал ёрничать Хинцель.

– Сейчас умру от смеха! – фыркнула Гретхен.

– Скажи, пожалуйста, а совместный прием пищи, с твоей точки зрения, при наших возвышенных отношениях допустим? – полюбопытствовал Хинцель. – Просто я еще не обедал!

– Что же мне, ради тебя обедать второй раз? – спросила Гретхен, оттирая клей с пальцев. – Если хочешь, схожу с тобой, но есть не буду. Только посмотрю, как ты питаешься. Устроит?

– Еще как устроит! Я на седьмом небе от счастья! – Хинцель встал из-за стола.

– Но потом мы вернемся и доделаем работу! – строго сказала Гретхен, поднимаясь. – Потому что эта девица из параллельного класса заявила, что если завтра она не получит свой пояс, то заказ аннулируется. Без шуток! И она права. Ведь ждет уже почти целый месяц.

– Слушаюсь, госпожа начальница дизайн-производства! – рассмеялся Хинцель, взял зонтик и подтолкнул Гретхен к выходу. – Готов клеить до утра, лишь бы твоя душенька была спокойна!