в которой коротко рассказывается о главной героине и о том, что произошло в первых двух частях, – для тех любопытных читателей, кто по какой-то причине первые две части проскочил и решил начать с третьей

Маргарета Мария Закмайер, или попросту Гретхен, – семнадцатилетняя школьница с крапчато-серыми глазами цвета дунайской гальки, вьющимися темно-рыжими волосами, напоминающими шерсть кокер-спаниеля, и крошечным носом-пуговкой. Рост у нее – метр семьдесят, комплекция – приятная для глаз. Объективно Гретхен была, что называется, «очень хорошенькой», что полностью совпадало с ее субъективной оценкой.

Папа Гретхен был ответственным работником макаронной фабрики с очень приличной зарплатой. Мама Гретхен была социальным работником с неприлично маленькой зарплатой. Кроме того, у Гретхен имелся брат Гансик, рохля и нытик с кучей проблем, пятнадцати лет от роду, а также сестра Магда – энергичная, но страшно приставучая особа девяти лет, у которой, наоборот, никаких проблем не было.

В семье царила устойчиво-гармоничная обстановка, имевшая под собой умело склеенный совместными усилиями солидный фундамент. Склеивать этот фундамент пришлось потому, что три года назад он дал трещины. Тогда родители Гретхен после бесконечных ссор разошлись. Мама с Гретхен и Магдой переехали жить к маминой подруге Мари-Луизе. Гансик остался у папы. Причем добровольно. Гретхен, со своей стороны, считала, что родители напрасно стараются: этот брак уже ничем не спасешь, и все попытки как-то восстановить семью и подремонтировать отношения – напрасно потраченное время.

– Все, поезд ушел! – говорила Гретхен своей подруге Габриэле. – Тут уж ничего не поделаешь! Они теперь совершенно не подходят друг другу! И никогда подходить не будут! Мама слишком изменилась за это время!

Мама действительно очень изменилась! Во-первых, она похудела на двадцать килограммов и стала стройной привлекательной дамой. Во-вторых, она получила профессию, о которой мечтала, и гордилась тем, что перестала быть простой домохозяйкой. У нее вообще совершенно переменились взгляды на жизнь. Она, так сказать, эмансипировалась, причем радикально и основательно!

– Вот только, к сожалению, мой папа совсем не эмансипировался! – сетовала Гретхен, рассказывая о своих родителях Габриэле. – Он как двадцать лет назад выучил роль «главы семьи» и вбил себе в голову, что должен делать в семье «настоящий мужчина», так и не может съехать с этих рельсов. При этом он старается изо всех сил, но ему уже не переучиться!

Сойтись снова родители решили из-за Гансика – это ради него они попытались заново построить семейную идиллию. Гансик был непростым ребенком, и папа не справился с его воспитанием, основательно запустив сферу чувств и общего состояния духа: Гансик становился все более трудным в общении, все более странным, все более замкнутым и все более жирным. А мама все больше терзалась чувством вины, потому что была уверена: такие удручающие перемены с ее любимым сыном происходят потому, что она ушла из дома и тем самым нанесла непоправимый вред семейному очагу. Она хотела взять Гансика с собой, но он решительно воспротивился. Он мечтал о том, чтобы к нему вернулась его «старая мама», а «новую маму» принимать не желал и злился. По его глубокому убеждению, маму просто попутал бес – в лице маминой подруги Мари-Луизы. Кому же захочется жить под одной крышей с бесом?

Ни одна хорошая мать не может чувствовать себя полностью счастливой, когда ее дети страдают. Вот почему мама Гретхен решила вернуться в семью и как-то подлатать развалившиеся отношения. Воссоединение семьи сулило маме, как она сама призналась однажды в разговоре с Гретхен, определенные выгоды. Ведь одно дело, если ты жена ответственного работника макаронной фабрики с солидным окладом, что обеспечивает тебе более или менее беззаботную жизнь, совсем другое – если ты после развода живешь на жалкую зарплату и не менее жалкие алименты.

В каком объеме родители восстановили свою супружескую жизнь, Гретхен не знала. У нее было ощущение, что оба они поставили себя на службу семьи и жили друг с другом как брат и сестра. Хотя полной уверенности у Гретхен не было. Некоторые признаки говорили о том, что, возможно, это не так. Но Гретхен не слишком вникала в проблемы личной жизни родителей – во-первых, потому что по природе своей была человеком деликатным, а во-вторых, потому что у нее самой проблем в личной жизни было предостаточно.

Источником проблем в этой волнующей сфере была сама Гретхен, которая пользовалась повышенным вниманием мужского пола – факт, в сущности, весьма отрадный. Особо усердствовали по этой части на протяжении нескольких лет два претендента: один из них – Хинцель, благородный юноша с мягким подходом, второй – Флориан Кальб, одноклассник Гретхен, особой мягкостью манер не отличавшийся, но как-то больше соответствовавший эстетическим предпочтениям Гретхен. Он считался самым красивым мальчиком в классе. А если верить Габриэле, которая знала толк в мужской красоте, то и во всей школе. Гретхен вполне бы устроило, если бы можно было поддерживать отношения с обоими на основаниях ни к чему не обязывающей взаимной склонности. И это было бы по-своему честно, полагала она. Но ее ухажеров это решительно не устраивало. Флориан, претендовавший на исключительную симпатию Гретхен, постоянно наседал на нее, склоняя к тому, чтобы она наконец определилась. Хинцель, со своей стороны, боялся потерять Гретхен и постоянно твердил об этом. Говоря простым языком, оба они умирали от ревности!

Гретхен изрядно страдала от этих приступов ревности с обеих сторон и вынуждена была признать, что при таком раскладе количество любви отнюдь не всегда пропорционально количеству получаемого от этой любви удовольствия. На протяжении нескольких лет она пыталась как-то разобраться со своими чувствами и понять, кто из двух кавалеров ей милее. Но окончательное принятие решения все откладывалось из-за того, что Гретхен полагала, будто сразу после того, как она сделает выбор, ей придется отправляться с избранником в постель. А этого ей совершенно не хотелось. А если не хочется, считала Гретхен, то делать этого ни в коем случае нельзя. С другой стороны, отсутствие желания несколько беспокоило ее – в таком возрасте это все-таки не вполне нормально, думала Гретхен. Короче говоря, Гретхен оказалась перед клубком проблем, который не могла распутать. Прямо какой-то гордиев узел! И как его разрубить, Гретхен не знала. Меча у нее не было, а советы, которые ей давали разные личности, посвященные в ее тайны, были настолько противоречивы, что Гретхен не могла извлечь из них ничего полезного для себя.

В школе у Гретхен все было в полном порядке. Она, правда, занималась уже не так усердно, но, поскольку Гретхен всегда считалась лучшей ученицей в классе, учителя как-то не замечали образовавшиеся пробелы. За ней прочно закрепилась репутация «невероятно способной девочки», что отражалось на оценках. Если она, к примеру, не могла ответить на какой-нибудь вопрос, то учителя снисходительно относили этот казус на счет случайности – дескать, всякое бывает, день на день не приходится. Такая благосклонность учителей к Гретхен, которой спускали то, что не спустили бы другим, не вызывала в классе особого возмущения и никак не сказывалась на общем отношении к ней одноклассников – Гретхен все любили и уважали.

Что еще добавить к портрету Гретхен? Пожалуй, то, что раньше она была довольно толстой. Все семейство Закмайеров отличалось внушительными формами. Настолько внушительными, что Конни, сын соседей, прозвал их Тумбочками.

Но Гретхен избавилась от лишнего веса почти одновременно с мамой, хотя, в отличие от нее, не голодала и на диету не садилась. По какой такой загадочной причине ее жировая прослойка куда-то подевалась, оставалось не вполне ясным: мнения отдельных членов семьи Закмайеров по этому вопросу расходились. Мама считала, что Гретхен с детства была толстушкой, потому что мало двигалась и в ее жизни ничего особенного не происходило. А потом жизнь дочери стала более насыщенной и динамичной, оттого она и постройнела. Папа же считал, что Гретхен заразилась от мамы манией похудения. Он даже думал про себя, что Гретхен наверняка прибегала к этой жуткой методе – искусственно вызывала рвоту, чтобы освободить желудок от попавшей в него пищи. С папиной точки зрения, переводить столько добра было чистым безумием! Но, похоже, такие ухищрения сейчас в большом почете среди женского пола, в каждом глянцевом журнале только об этом и пишут!

Гансик тоже подозревал Гретхен в подобных извращениях и никак не мог смириться с тем, что сестра похудела. Потому что он был твердо убежден: когда все были толстыми, у них была прекрасная счастливая семья! Все беды начались с маминой дурацкой затеи – когда мама вдруг, ни с того ни с сего, решила похудеть. Из этого Гансик сделал вывод: кто худеет, тот плохой человек, потому что сознательно разрушает семейное счастье! Вот почему стройную фигуру сестры он считал воплощенным символом подлого предательства. Ему было страшно. Ведь и он чувствовал, что семейная идиллия вся склеена из обломков. Он просто боялся, что это склеенное счастье может в любой момент опять пойти трещинами, и, вероятно, полагал, что подкожный жир лучше всего будет держать хрупкую конструкцию. Вот почему он так мечтал, чтобы мама с Гретхен хотя бы немного прибавили в весе, – каждый дополнительный килограмм был для него залогом стабильности. Но ни мама, ни Гретхен не радовали его в этом смысле. Они даже не подозревали, что, с точки зрения Гансика, семейное счастье напрямую зависит от толщины каждого члена семьи.

Магду все эти проблемы, связанные с похудением или прибавлением в весе, мало беспокоили. Даже за своим собственным весом, который, надо сказать, существенно колебался, она не следила. Магда то округлялась, то худела – как луна, только не с такой жесткой периодичностью. Поесть она любила, но при этом у нее были свои причуды. То вдруг она c утра до ночи питается одним смальцем – на завтрак, на обед, на ужин, на перекус и в перерывах между этим. Потом вдруг начинается период соленых огурцов. Или картофельных крокетов. Даже на завтрак – картофельные крокеты! А то переходит на одни галеты, без ничего. Если у нее случалась огуречная или безничегошно-галетная фаза, она худела, если смальцевая или картофельно-крокетная – толстела.

Цветльская бабушка, которую так звали потому, что она жила в Цветле, считала стремительное похудение Гретхен проявлением тяжелой болезни. Сама она была невероятно толстой и придерживалась твердого убеждения: чем толще человек, тем он здоровее! Здоровье и полнота были для нее неразрывно связаны, как сиамские близнецы. Даже то, что у ее внучки, два года назад превратившейся в стройную девушку, никаких признаков губительного заболевания не обнаруживалось, не могло поколебать ее взглядов. Глядя на Гретхен, она частенько сокрушенно качала головой, приговаривая:

– Вот увидите, все еще проявится! Как это ни печально. Еще вспомните меня! Некоторые фирусы десятилетиями сидят внутри, прежде чем вылезти наружу! Но меня тогда уже не будет в живых. Так что я, к счастью, этого не увижу!

(Под «фирусами» бабушка понимала вирусы. С иностранными словами она не очень дружила.)

P. S. Напоследок стоит, наверное, добавить, что у Гретхен было несколько забавных привычек. Иногда она вдруг принималась чесать себе живот, хотя вообще-то он совсем не чесался. Еще она имела обыкновение засовывать в рот прядку волос и жевать ее, размышляя о том о сем. Кроме того, Гретхен любила хрустеть пальцами. Да, и еще она морщила нос и сопела, как будто у нее насморк, а носового платка нет. Хотя насморка у нее вообще никогда не бывало, а носовой платок всегда имелся в наличии.