в которой Хинцель учится вязать резинкой, Гретхен после допроса Шликхофера впадает в ужас, а Флориан поневоле вступает в прямое взаимодействие с Хинцелем в рамках совместной операции

Дома Гретхен рассказала маме о папиной «приходящей подружке» и очень удивилась тому, как та отреагировала на это известие. Мама жаждала узнать побольше подробностей и деталей. Но поскольку Гретхен видела только пальто неведомой дамы, то мама начала выспрашивать о пальто: дорогое оно или дешевка, красивое или нет, и какого фасона – молодежного или скорее взрослого. Когда же Гретхен сообщила, что видела на подкладке этикетку «Армани», мама явно огорчилась.

– Значит, точно не Шпицигман! – разочарованно сказала она.

Шпицигман – так звали папину секретаршу, тощую особу лет за тридцать, у которой всегда было такое выражение лица, будто ее замучила изжога, хотя, судя по ее сухопарой фигуре, с желудком у нее проблем не было.

Гретхен показалось странным, что мама, основываясь только на описании пальто, исключила госпожу Шпицигман из круга подозреваемых и что это обстоятельство ее огорчило.

– Это не может быть Шпицигман, – объяснила мама, – потому что она ни за что на свете, даже если бы у нее были деньги, не завела бы себе «Армани»! Ее фантазии хватило бы разве что на «Родье» или какую другую старушечью «классику»!

– Да и вообще, папа все-таки не сумасшедший, чтобы заводить роман со своей секретаршей! – высказала свое мнение Гретхен.

– Но кто же все-таки это мог быть? – Мама никак не могла успокоиться, как будто важнее этого вопроса не было ничего на свете.

Гретхен это показалось абсолютным ребячеством.

– Если бы я знала, что тебя так будут интересовать личные данные папиной подружки, я пошла бы в спальню и попросила бы предъявить паспорт, – язвительно сказала она.

Мама смутилась.

– А что в этом такого? – попыталась оправдаться она. – Мне все же небезразлично, что там с папой происходит, хотя и мы не живем сейчас вместе! Мне хочется, чтобы у него все было хорошо!

– Ага, и поэтому ты просто мечтаешь, чтобы он захороводился со Шпицигманшей! – Гретхен покрутила пальцем у виска. – Расскажи кому-нибудь другому! Тебе совсем не улыбается, чтобы у него завелась какая-нибудь нормальная красивая тетка!

– Чушь собачья! – возмутилась мама.

– Вот именно что чушь! – парировала Гретхен. – Если бы ты просто ревновала, я бы еще поняла. Но ты нисколько не ревнуешь! Ты просто как последняя мелкая вредина хочешь, чтобы ему досталась эта сухопарая страшила Шпицигман!

– Чушь собачья! – повторила мама.

– Я и говорю, что чушью занимаешься! – согласилась Гретхен.

На этом мама прекратила разговор, заявив, что Гретхен еще не созрела до того, чтобы как следует разобраться в подобных вещах.

– Зря боишься! – крикнула Гретхен маме вслед, когда та направилась вон из комнаты. – Папина подружка тебе наверняка в подметки не годится!

Гретхен сказала это совершенно искренне. Мама выглядела теперь совершенно потрясающе. И так считала не только Гретхен. Несколько дней назад к ней подошел Отто Хорнек и сказал, что ее мама выглядит так, что всем мамам в школе сто очков вперед даст.

– Суперская тетка! – похвалил он.

В воскресенье днем нежданно-негаданно заявился Хинцель, даже не позвонив заранее. Мама с Мари-Луизой встретили его как блудного сына. Магда с Пепи были на седьмом небе от счастья. Они повисли на Хинцеле и тут же принялись теребить его, наперебой предлагая поиграть в сто разных игр.

– Отстаньте вы от Хинцеля! – строго сказала Мари-Луиза и отогнала от гостя настырных малышей. – Он же не к вам пришел, а к Гретхен!

– Нет, к нам! – заверещали хором Магда с Пепи, но все же отлепились от Хинцеля и отправились смотреть детскую передачу по телевизору.

Гретхен села рядом с Хинцелем. Молча она принялась сопеть, жевать прядку волос и отчаянно хрустеть пальцами. «Ну вот, сейчас начнется! – думала Гретхен. – Сейчас заведет свою обычную песню, напомнит о проклятом поцелуе, которым я, ослабленная болезнью, наградила его и который он, судя по всему, интерпретировал как признание в любви, а потом потребует, чтобы я подкрепила это символическое признание конкретными практическими шагами!»

Но ничего подобного не произошло. Хинцель ничего не потребовал, только чаю попросил, а получив его, выказал глубокое удовлетворение.

– Замечательно! – сказал он. – Как у тебя хорошо!

Насладившись чаем, он вдруг сообщил:

– А знаешь, я умею только гладью вязать. Покажешь, как вязать резинкой?

Гретхен совершенно опешила, но поднялась и пошла за спицами и шерстью.

– Я ведь послушный зайчик, а всякий уважающий себя зайчик должен уметь вязать хотя бы резинкой! – изрек Хинцель.

Гретхен набрала тридцать петель.

– А чтобы ты поверила, что я настоящий зайчик, я пришел к тебе взять урок, – продолжал Хинцель. Гретхен опустила вязанье на колени. – Иначе ты будешь думать, что я мечтаю только о том, чтобы тебя в постель затащить.

– Сначала два ряда простых петель, один лицевой, другой изнаночный, – принялась объяснять Гретхен, сосредоточенно работая спицами.

– Обо мне все говорят, что я зажатый, – Хинцель, похоже, не собирался съезжать с намеченной темы. Гретхен еще ниже склонилась над вязаньем, спицы только так и мелькали у нее в руках. – Я вовсе не зажатый. Просто я не считаю для себя возможным приставать к кому-нибудь со своими потребностями. Мне это кажется последним делом. – Хинцель взял вязанье у Гретхен из рук. – Но и прикидываться до бесконечности, будто у меня и вовсе нет желаний, я тоже не могу.

– Лицевые делаешь как обычно, а изнаночные идут с накидом перед каждой петлей! – сообщила Гретхен.

– А что такое накид? – спросил Хинцель.

Вязание такая штука, что словами, бывает, не объяснить, проще показать. Вот почему Гретхен встала, вложила Хинцелю в руки спицы и продемонстрировала ему, как делать накид, – теперь они вязали, так сказать, в четыре руки.

– Если у тебя когда-нибудь возникнет потребность разделить со мной ложе, только скажи, я всегда готов! – сказал Хинцель. – Но вообще-то я вполне могу удовлетвориться и тем, что мое общество тебе не противно. Это уже немало!

– Совсем не противно! – подтвердила Гретхен и покраснела до самых ушей.

– Ну и чудненько! – воскликнул Хинцель. – А теперь убери-ка свои лапы, я сам попробую!

Гретхен убрала руки со спиц.

– Хинцель, какой ты все-таки милый! – проговорила Гретхен.

– Да, таких еще поискать! – отозвался Хинцель и тут же разразился проклятиями в адрес противной петли, которую как раз упустил.

В понедельник, на втором уроке, у Гретхен в классе произошла страшная буча. Вторым уроком у них была латынь. Учитель раздал контрольные работы, которые они писали две недели назад. Контрольная была зашибись. Две трети класса заранее уже приготовились к тому, что получат двойки и потому работу будут переписывать все, как того требовал школьный устав при таком количестве неудовлетворительных отметок. Но латинисту явно не хотелось заморачиваться с переписыванием и опять проверять такую кучу тетрадей. Поэтому он схитрил: чтобы совсем провальных работ было меньше, чем две трети, он поставил некоторым три с двумя минусами, хотя в любой другой ситуации за такое, глазом не моргнув, влепил бы чистую двойку.

Те, кто получил три с двумя минусами, были вполне довольны таким исходом дела, но те, кто получил двойки, почувствовали себя обиженными: при таком раскладе они лишались возможности переписать работу и улучшить свой результат. Обиженные обвинили учителя в подтасовке, а фиктивных троечников – в полном отсутствии товарищеской солидарности, поскольку те не поддержали протеста против очевидных махинаций со стороны латиниста. Тот, в свою очередь, страшно оскорбился, услышав применительно к себе слово «махинации». В ответ на это Габриэла напомнила ему, что в прошлый раз он уже за восемь грубых ошибок ставил двойку, а теперь, хотя работа такого же объема и такой же сложности, при десяти грубых ошибках поставил тройки с минусами. Учитель решительно отмел эти обвинения, а класс дружно принялся подсчитывать ошибки там и там, бурно обсуждая, какие ошибки можно отнести к грубым, а какие – нет.

Гретхен получила четверку. Единственная из класса. Пятерок вообще не было. Гретхен не вмешивалась в разгоревшуюся дискуссию, потому что понимала и радость условных троечников, и негодование двоечников, лишившихся всякой надежды исправить оценку. Она понимала и то, что в такой ситуации не может уйти из класса, хотя уже давно прозвенел звонок на большую перемену, во время которой они с Анни собирались допросить Шликхофера. Уйди она сейчас, одноклассники решат, что ей всё до лампочки, потому что у нее у единственной вышла четверка.

Разбирательство с латинистом продолжалось до следующего звонка. Только когда на пороге появился учитель математики, латинист наконец покинул поле боя.

На следующей перемене Гретхен отправилась к Анни. Та стояла у дверей своего класса и жевала яблоко. Гретхен объяснила ей, почему не смогла подойти на большой перемене, и предложила перенести «допрос» Шликхофера на завтра.

– Да я уже к нему сама сходила, – сообщила Анни. – Вижу, тебя нет, ну я и пошла! Ничего нового он завтра не расскажет, я теперь все знаю! – Анни посмотрела на яблоко. – Совершенно безвкусное! – пробормотала она. – Хочешь попробовать? – спросила Анни и протянула Гретхен оставшиеся пол-яблока.

Гретхен взяла яблоко и надкусила. Действительно безвкусное.

– Нет, но это ж надо людям такую гадость подсовывать! – возмущалась Анни.

– Ну что он сказал? Расскажи! – нетерпеливо спросила Гретхен, которой уже надоело обсуждать дурацкое яблоко.

– Мой братец, как выяснилось, ну просто полный придурок! – начала свой рассказ Анни. – Таких придурков еще свет не видывал! Оказывается, он основал свой рыцарский орден, который борется за чистоту нравов на земле! Представляешь?!

– Орден черных рыцарей-мстителей, – сказала Гретхен.

– Именно! – воскликнула Анни. – И весь этот орден состоит из Великого магистра, он же мой братец-говнюк, и Великого командора, он же твой братец-говнюк! А раньше Великим командором был Шликхофер!

Прозвенел звонок на следующий урок. Анни замолчала, выжидая, когда закончится трезвон.

– Ну так вот, – продолжила она через некоторое время, – эта парочка, Великий магистр и Великий командор, занимаются тем, что истребляют по всему свету всякое разное «непотребство», борются со всеобщей безнравственностью! Невероятно, скажи? – Анни взяла у Гретхен из рук свое яблоко и снова принялась его жевать. – А Шликхофер вышел из этого ордена, потому что получил по морде от одного такого безнравственного типа, за которым он вел слежку. Шликхофер говорит, что Великий магистр поручает все самые опасные дела другим, а сам ничего не делает! Узнаю своего братца!

В коридоре показался учитель немецкого, он шел как раз к Анни в класс. Анни оттащила Гретхен за угол, чтобы не попасться на глаза учителю.

– И знаешь, как они выискивают свои жертвы? – спросила она шепотом. – Ездят в трамваях и наблюдают за людьми. Если им кажется, что кто-то ведет себя подозрительно, они начинают за ним следить и собирать о нем информацию, выясняя всю подноготную. В меру своих возможностей, конечно.

Учитель немецкого вошел в класс Анни и закрыл за собой дверь.

– Ну хорошо, а если тот, за кем они следят, оказывается нормальным человеком, совершенно не безнравственным, тогда что? – спросила Гретхен.

– Понятия не имею, – ответила Анни. – Тогда, наверное, выбирают другого. Хотя у большинства людей, если поискать, всегда найдется что-нибудь этакое. – Анни положила огрызок яблока на подоконник. – Шликхофер рассказал, что они следили за одной девицей, у которой было два ухажера. Она с ними встречалась через день: первый заезжал за ней на работу на машине, а ко второму она сама ездила на автобусе. Наши рыцари стали писать ей всякие письма с угрозами и последними предупреждениями, призывая ее отказаться от «непотребства», а той хоть бы хны. Тогда они взяли и подкинули записку ухажеру с машиной, открыли ему, так сказать, глаза.

– С ума сойти можно! – сказала Гретхен.

– Не, здорово! – радостно воскликнула Анни. – Теперь у меня, во всяком случае, есть чем прищучить моего братца! Ой, слушай, мне пора! А то получу по полной программе!

Удрученная и подавленная, Гретхен медленно побрела к себе в класс. Ей было не по себе. И вид у нее был соответствующий. Наверное, поэтому географичка воздержалась от замечаний, когда Гретхен, извиняясь за опоздание, сказала, что была в туалете, потому что ей нехорошо.

– Тебе что, действительно плохо? – спросила Габриэла, пользуясь языком глухонемых.

– Неважнецки, – ответила Гретхен таким же беззвучным способом.

– Что случилось? – тут же последовал вопрос Габриэлы.

Гретхен пожала плечами. Она еще не решила, стоит ли вообще рассказывать Габриэле о том, что ей стало известно. Габриэла ведь терпеть не может Гансика, и это будет только лишний повод для нее, чтобы опять начать его ругать. А у Гретхен на этот раз вряд ли найдутся аргументы в его защиту – действительно, что тут скажешь, кроме того, что Гансик явно сошел с ума! Но к такому оправданию Гретхен совсем не хотелось прибегать.

В итоге на следующей перемене Гретхен пришлось все же выложить Габриэле последние новости. Габриэла насела на нее, сказав, что она же видит, в каком Гретхен состоянии, и ее, как подругу, это тревожит, и вообще – что это за дружба, если разводить между собой секреты? Ведь если нет доверия, то и дружбы нет.

– Может, я тебе чем смогу помочь! – воскликнула Габриэла и увлекла Гретхен в коридор, подальше от ушей одноклассников.

Но в коридоре стоял такой гвалт, что разговаривать было практически невозможно.

– Что? Что ты говоришь? Не понимаю! – приходилось все время кричать Габриэле. – Да говори ты громче!

Но Гретхен, когда ей было не по себе, не умела кричать. В такие моменты она, наоборот, всегда говорила тише обычного.

Рядом с классом Гретхен располагался кабинет рисования. Дверь была открыта. Внутри – никого. Габриэла затащила туда Гретхен и быстро закрыла дверь изнутри. Весь шум остался по другую сторону.

– Ну, рассказывай! – потребовала Габриэла и достала из карманов джинсов мятую сигарету с зажигалкой. Оглядевшись, она взяла с учительского стола плошку для разведения красок, чтобы использовать ее в качестве пепельницы.

– Не кури тут! – неодобрительно взглянув на сигарету, сказала Гретхен и кивнула в сторону лаборантской. – А то еще Мазилкин учует!

Мазилкиным они называли учителя рисования, который на переменах обычно сидел у себя в лаборантской среди мольбертов, красок, коробок с карандашами и пачками бумаги. Он был ярым противником курения и отчаянно гонял всех любителей подымить.

Габриэла подошла к лаборантской и прокричала в полуоткрытую дверь:

– Господин профессор! Можно? Господин профессор! Разрешите войти!

Никто не отозвался. Похоже, учителя не было на месте.

– Все чисто! – сообщила Габриэла, преспокойно уселась на учительский стол и зажгла сигарету.

– А что бы делала, если бы он оказался на месте? – поинтересовалась Гретхен.

– Ну придумала бы что-нибудь, – безмятежно ответила Габриэла. – Спросила бы, когда мы будем делать линогравюры, что-нибудь в таком духе! Давай, не тяни кота за хвост, а то скоро перемена закончится! – сказала Габриэла.

Гретхен доложила обстановку. Габриэла, как и следовало ожидать, принялась поносить Гансика.

– Вот вся его подлая сущность и вылезла наружу! Я всегда говорила, что у него подлая сущность! Посмотришь и сразу видишь: скользкий тип!

– Ничего подобного! Единственное, что видно, так это то, что он толстый! – возразила на это Гретхен.

– Нет, скользкий! – стояла на своем Габриэла. – Он даже в глаза не смотрит!

– Слушай, не смеши! – возмутилась Гретхен. – Ты рассуждаешь как старая ханжа! Покажи мне тех распрекрасных людей, которые всегда смотрят прямо в глаза, и я заплачу тебе за каждого по шиллингу! Думаю, не разорюсь на этом!

– Ты просто не хочешь мириться с очевидными фактами! – воскликнула Габриэла. – Тебя послушать, так никакой он не мерзавец, и не подлец, и не мелкий каверзник, и скользким его тоже не назовешь! А как, по-твоему, называется человек, который шпионит за другими и рассылает письма с угрозами? Как прикажешь называть того, кто занимается бессмысленным террором? А? Скажи мне, дорогая!

– Оставь меня в покое! – сказала Гретхен, соскочила со стола и пулей вылетела из кабинета.

Уроки закончились, и Гретхен в одиночестве побрела на трамвайную остановку. Габриэла не пошла с ней вместе. После разговора в кабинете рисования остался неприятный осадок, и между ними пролегла легкая тень.

Гретхен прислонилась к столбу с расписанием, бросила свой рюкзак на землю и принялась размышлять, не поехать ли ей в папину квартиру, чтобы дождаться там Гансика. Он должен был бы появиться через час. Но Гретхен со страхом думала о предстоящем выяснении отношений. «Он будет от всего отпираться, – думала она. – А если я предъявлю ему неопровержимые доказательства, он замкнется и будет тупо молчать. Вообще-то он должен был бы давно догадаться, что мне все известно. Ведь я открыто выложила ему на стол его дурацкие письма с угрозами и придавила пресс-папье. И когда я ему сказала про черную тетрадь, которую убрала в портфель, он тоже должен был бы понять, что я все видела. Именно поэтому он не хочет теперь со мной встречаться! Именно поэтому он обходит меня за сто километров!»

Показался трамвай. И почти одновременно из-за угла со стороны школы выбежал Флориан. Гретхен подхватила свой рюкзак.

– Гретхен! Подожди! – прокричал Флориан и прибавил ходу. Бегать он был мастер.

Трамвай остановился, двери открылись, Гретхен зашла в вагон. Вагон был почти пустым. Большинство из ее школы, кто ездил на трамвае, жили в противоположной стороне. Гретхен села и достала из рюкзака книгу – «Нет желаний – нет счастья» Петера Хандке[11]. Ей не хотелось больше думать о Гансике. «Почитаю, отвлекусь», – решила Гретхен и открыла книгу на первой попавшейся странице.

На светофоре как раз зажегся красный, и, если бы не это, Флориан ни за что не успел бы впрыгнуть в трамвай. Он влетел в последнюю секунду, когда двери уже начали закрываться.

– Уф-ф-ф! Поставил новый мировой рекорд! – пропыхтел он, плюхаясь на сиденье рядом с Гретхен.

Гретхен продолжала смотреть в раскрытую книгу.

Трамвай тронулся с места.

– Знаешь, Гретхен, хочу тебе кое в чем признаться! – заявил Флориан. – Я подворовываю!

«А мне-то что до этого?» – подумала Гретхен, не отрываясь от книги.

– Я тебе это говорю, потому что знаю, что ты никому не разболтаешь! – продолжал Флориан. – Я ворую у Мазилкина карандаши, кисточки и краски и толкаю их потом своему двоюродному братцу – для меня это единственный способ поправить свое материальное положение!

Ошеломленная Гретхен захлопнула книгу.

– Вот почему я не подал голоса, когда Габриэла проверяла, нет ли Мазилкина в лаборантской, – сказал Флориан.

– Понятно, – проговорила Гретхен и сунула Хандке в рюкзак. – Ну и что? – спросила она холодным отстраненным тоном.

– Ничего, – ответил Флориан. – Просто я хотел сказать, что все слышал. Все, что ты рассказывала о своем брате.

Гретхен напряглась и бросила в сторону Флориана сердитый взгляд. Меньше всего ей хотелось сейчас услышать еще одну порцию гадостей в адрес Гансика.

– Я, честно говоря, никакой трагедии тут не вижу, – сказал Флориан после некоторой паузы.

Это заявление несколько ошарашило Гретхен: такого поворота она не ожидала. Открыв рот от удивления, она уставилась на Флориана.

– Мне кажется, что все это оттого, что твои предки разбежались…

Флориан замолчал.

– А при чем здесь это? – спросила Гретхен.

– Мне трудно это четко сформулировать, – продолжал Флориан, – не знаю, как тебе сказать…

– Скажи прямо, – отозвалась Гретхен, которой было приятно, что хоть кто-то готов встать на защиту Гансика.

– Он просто не хотел, чтобы родители расходились, – принялся объяснять Флориан.

– Ясное дело, что не хотел! – вставила Гретхен.

– Но заставить их жить вместе он не мог, – развивал дальше свою мысль Флориан. – И от этого он пришел в ярость. От того, что у него нет над ними власти! А теперь ему кажется, что у него есть власть над людьми!

– Да, но только не над папой с мамой! – проговорила Гретхен и сунула в рот прядку волос.

– Согласен! – воскликнул Флориан. – Но главное не это! Просто раньше он чувствовал себя совершенно беспомощным и бессильным, а теперь – нет. Наверняка эти глупые заговорщики уверовали в то, что они благодетели и помогают спасти мир от скверны!

– Занимаясь слежкой, рассылая письма с угрозами и нагоняя на людей страх? – Гретхен перестала жевать прядку волос. – Какое им дело до того, что какая-то девица завела себе двух хахалей? И какая им разница, в какую дверь звонит господин Штангельбергер?

– Просто они возомнили себя этакими блюстителями порядка и вошли в роль! Один – шериф, другой – его подручный! Точно тебе говорю! – ответил на это Флориан.

– Нет, мне такое кино совершенно не нравится, даже если наш толстый Гансик переплюнет всех шерифов мира! – призналась Гретхен.

– Я думаю, со временем все как-то устаканится, – сказал Флориан и положил руку на плечо Гретхен. – Раньше, когда я был маленьким и мой папаша меня шпынял, а занимался он этим постоянно, то я, чувствуя, что не могу ему противостоять, приходил в дикую ярость. Он же только еще больше меня терроризировал за это, так вот я все время мечтал о том, чтобы у меня был автомат, из которого я мог бы всех расстрелять, всех-всех!

– Нет, но это совсем другое дело, – высказалась Гретхен и прислонилась к Флориану.

– Я просто говорю о чувстве власти! – объяснил Флориан. – Может быть, если бы кто ко мне тогда пришел и предложил стать Великим командором, я бы тоже согласился. Приключение! Особенно когда в жизни ничего особенного не происходит.

Гретхен положила голову Флориану на плечо и задумалась над его словами. Во всяком случае, это хоть какое-то объяснение. Она была благодарна Флориану за него. Ведь ни Хинцель, ни Габриэла никакого объяснения странному поведению Гансика не нашли. Хинцель посоветовал просто на все плюнуть и забыть, а Габриэла только наговорила кучу гадостей о Гансике. Правда, Хинцеля извиняло то, вынуждена была признать Гретхен справедливости ради, что он еще не имел полной картины дуростей Гансика. Ведь черная тетрадь, о которой она ему рассказала, могла действительно содержать наброски детективного романа.

– Я хочу, чтобы Гансик прекратил всем этим заниматься! – сказала Гретхен.

– Но ведь ему ничего не грозит! – заметил Флориан. – Он же еще несовершеннолетний!

– Дело совсем не в этом! – возразила Гретхен. – Просто если человек долго творит всякие подлости…

– …то рано или поздно сам становится законченным подлецом, – подхватил Флориан.

Гретхен кивнула. Именно это она и хотела сказать. «А он вовсе не такой глупый, как я считала, – подумала Гретхен. – Почему я с ним ни о чем таком до сих пор не разговаривала? Если человек так может рассуждать о Гансике, то, вероятно, с ним можно поговорить и на разные другие темы». Но в настоящий момент ей показалось не вполне уместным решать свои личные проблемы. Гансик сейчас был важнее.

– Что же мне делать, Флориан? – спросила Гретхен. – Если я папе обо всем расскажу, он просто выпадет в осадок. С мамой вообще бесполезно разговаривать. Она ничего не сможет сделать. Она видит Гансика раза два в неделю и боится ему слово лишнее сказать, лишь бы он на нее не обиделся!

– Поговори с ним сама! Вреда в любом случае не будет! – посоветовал Флориан. – Можешь пригрозить ему как следует – скажи, что заявишь на него в полицию и в школе всё расскажешь. Кто угрожает другим, тот сам боится угроз!

Гретхен схватила Флориана за руку и попыталась заглянуть ему в глаза.

– Я не умею угрожать, – сказала она, – и уж тем более Гансику. У тебя это лучше получится! Пойдем поговорим с ним вместе?

– Вместе?! – Флориану явно не очень хотелось ввязываться.

– Ну пожалуйста, Флориан! – тихим голосом проговорила Гретхен.

– Ладно, хорошо, – согласился он и пожал Гретхен руку.

Тут, правда, выяснилось, что Флориан совершенно не готов разговаривать с Гансиком, не пообедав, – он хотел сначала заехать домой. Две остановки кряду Гретхен уговаривала его в виде исключения отказаться от обеда, в итоге Флориан сдался, они выскочили из трамвая, перешли на другую сторону и поехали в противоположном направлении, мимо школы, к старому дому Гретхен.

Гретхен посмотрела на часы: минут через десять брат уже должен был бы появиться.

Больше часа Флориан и Гретхен просидели, поджидая Гансика, но тот так и не появился. Гретхен разогрела Флориану тирольские клёцки с кислой капустой и села смотреть, как он ест, – ей самой кусок в горло не лез. Потом они поиграли в карты – на серебряную монетку, которая нашлась в керамической чашке в горошек, стоявшей на серванте. Флориан выиграл. Гретхен тронуло то, что он воздерживался от посягательств на нее, хотя времени для обниманий было предостаточно. Гретхен не выдержала бы такого.

Когда прошло уже два часа и Гретхен заметила, что Флориан постепенно начинает терять терпение, она предложила ему сделать вместе математику. Когда же прошло три часа, Гретхен позвонила Анни Фройденталер и спросила, не у них ли Гансик.

Анни сказала, что Гансика у них нет.

Потом Гретхен услышала, как Анни спрашивает у кого-то, не приходил ли к ним сегодня Закмайер и не собирался ли он зайти после обеда.

– Мама говорит, что наш должен быть у вас, – сообщила Анни. – Он сегодня у вас ночует и сразу после школы хотел с твоим братцем пойти прямо к вам!

– Он сегодня ночует у нас?! – Гретхен совершенно опешила.

– Подожди минутку! – сказала Анни. – Мама хочет с тобой поговорить!

Взяв трубку, мама Анни затарахтела как пулемет: она, дескать, уже давно сама собиралась позвонить, чтобы узнать у родителей Гретхен, не слишком ли их утомляют столь частые визиты Михи, да к тому же с ночевкой на выходных, она с удовольствием тоже пригласила бы Гансика к ним в гости с ночевкой, но только у них совершенно нет места и положить гостей практически некуда.

Гретхен пробормотала в ответ, что ее родители ничего не имеют против визитов младшего Фройденталера и что она непременно передаст им привет. На другом конце провода уже раздался щелчок и пошли длинные гудки, а Гретхен все еще стояла с трубкой в руках, пытаясь переварить услышанное.

– Что такое? – спросил Флориан.

– Фройденталер якобы все время ночует у нас, – ответила Гретхен. – Но это неправда. Уж я бы знала. А у самих Фройденталеров нет места, чтобы принимать гостей с ночевкой. Хотя в прошлую субботу Гансик дома не ночевал, сказал, что пойдет к Фройденталеру!

Гретхен растерянно смотрела на Флориана.

– Но ведь не могут же они целыми ночами вести слежку! – проговорила Гретхен.

– Уж при такой погоде точно не могут! – согласился Флориан.

– У нас они не ночевали, у Фройденталеров – тоже… Что же это получается? – Гретхен засопела и почесала себе живот.

– Получается, что они ночевали где-то в другом месте! – заключил Флориан и спросил, нет ли у семейства Закмайеров, например, где-нибудь дачного домика.

Гретхен сказала, что нет. Есть ли дача у Фройденталеров, она не знала.

– Позвони Анни, – посоветовал Флориан.

Гретхен стала набирать номер.

– Попроси ее прийти в «Ваксельбергер», хотя бы ненадолго, – добавил Флориан. – А то начнете обсуждать по телефону – ее мама поймет, что дело нечисто!

Когда Анни сняла трубку, Гретхен попросила ее прийти прямо сейчас в «Ваксельбергер».

– А что случилось-то? – удивилась Анни.

– Потом объясню! Но это очень важно! – сказала Гретхен.

Анни согласилась.

– Если у них есть домик в садоводстве, скажи ей, пусть захватит с собой ключи! – сообразил Флориан. – Но только чтоб никто не заметил!

Гретхен передала Анни слова Флориана. Та явно удивилась, услышав такой неожиданный вопрос, но подтвердила, что домик в садоводстве у них действительно имеется.

– Ладно, через десять минут приду! – сказала Анни и повесила трубку.

Гретхен с Флорианом поспешили в «Ваксельбергер».

Когда они вошли в кафе, Анни уже была там. Она сидела за одним столиком с Хинцелем. Хинцель выглядел встревоженным и сердитым.

– Друзья мои, спешу вас огорчить! – изрекла Анни, завидев Гретхен с Флорианом. – С ключом промашка вышла! Он куда-то подевался. Я все обыскала и не нашла. Так что придется вам подыскать себе другое гнездышко! Тем более что в нашей хибаре сейчас холодновато, – добавила она с дурацкой ухмылкой.

– Какое гнездышко?! Это ж надо такое придумать! – возмутился Флориан с таким видом, как будто он собирается в ближайшее время стать настоятелем монастыря. – Мы ищем твоего братца-придурка и его подручного!

Гретхен рассказала Анни последние новости и просветила Хинцеля относительно того, какое развитие получила вся история.

– Но если эта парочка действительно ночевала у нас в садоводстве, – сказала Анни, – то наш драгоценный папочка будет в ярости и мокрого места от них не оставит, потому что он всегда приходит в ярость, если кто-то пытается его обмануть. Он говорит, что врать – последнее дело и что с ним такой номер не пройдет!

– Тогда поехали все вместе в это чертово садоводство! – предложил Флориан. – И чем больше нас будет, тем лучше! – добавил он и посмотрел на Хинцеля.

Сначала Хинцель отказался ехать, сославшись на то, что Гансик его с давних пор терпеть не может и потому от его присутствия никакого толку не будет – Гансик его все равно не послушается.

– Вот и прекрасно, что он тебя терпеть не может! – воскликнул Флориан. – Мы не для дружеских бесед туда поедем! Нам нужно их прижать как следует и напугать!

Флориан посетовал на то, что Хинцель сменил прикид, – в панковском обмундировании из черной кожи он выглядел бы значительно внушительнее. На Великого магистра и Великого командора это точно произвело бы гораздо большее впечатление, считал Флориан.

– Но мне бы не хотелось принимать учаcтие в подобной операции! – признался Хинцель.

– Мне бы тоже не хотелось, – сказал на это Флориан и спросил у Хинцеля, может ли тот предложить что-нибудь получше.

Вопрос прозвучал на полном серьезе, без всяких подковырок. Хинцель ничего лучшего предложить не мог и потому согласился пойти вместе со всеми.

На улице уже сгустились сумерки, когда Гретхен, Анни, Флориан и Хинцель приехали в садоводство. Молча шагали они к домику Фройденталеров. Гретхен размышляла о том, что будет, если Гансик не обнаружится и там. Кроме того, она ругала себя за то, что не позвонила домой. Мама наверняка уже вернулась с занятий и пребывала в полном неведении, куда подевалась Гретхен, которая никогда нигде не задерживалась без предупреждения.

– Ты была права! – воскликнула Анни, когда они приблизились к деревянному домику. – Тут голубчики!

Вокруг дома росли разные деревья и кусты, но сейчас они стояли без листвы, и сквозь ветки можно было хорошо разглядеть окошки, за которыми горел свет.

– Осторожно, калитка скрипит! – предупредила Анни.

– Ну и пусть скрипит! Мы же не грабители какие! – сказал Флориан. – Гансик вряд ли от нас сбежит. При его темпах ему и от хромоногого не удрать! – добавил он со смехом.

Компания подошла вплотную к застекленной двери, занавешенной изнутри клетчатой шторкой; Хинцель с Флорианом шли первыми, Гретхен с Анни за ними. Хинцель резко распахнул дверь. Там, внутри, на диване сидел Гансик, закутавшись в два одеяла: одно, серое, – на плечах, другое – на ногах. Ужас нарисовался на его пухлом лице, которое обычно никаких особых эмоций не выражало. Бежать Гансик не пытался. Он застыл на месте как приклеенный. Перед ним, на полу, стоял большой красный рюкзак. В комнате было очень душно – из-за двух газовых горелок, которые были включены, вероятно, для обогрева.

– Где Михи? – строго спросила Анни.

Гансик молча смотрел в одну точку.

Хинцель закрыл газ. Флориан сдернул с Гансика одеяло и схватил несчастного за грудки.

– Так, красавец! – грозно сказал Флориан и в некоторой растерянности посмотрел на Гретхен. Что делать дальше, он не знал.

– Поговорим начистоту, старик! – пришел на помощь Хинцель.

– Где Михи? – повторила свой вопрос Анни.

– Да, где твой Великий магистр? – подхватил Флориан и попытался хорошенько встряхнуть Гансика.

Но энергичное встряхивание никак на нем не отразилось – Гансик как сидел пень пнем, так и остался сидеть.

– Михи пошел ко мне домой за вещами, – прошептал Гансик еле слышно. – Потому что мы должны бежать!

И тут Гансик разрыдался. Его тело так сотрясалось от рыданий, будто к нему приставили отбойный молоток, хотя его никто не трогал, а Флориан даже не пытался больше его встряхнуть.

– Скрыться… За границей! – уловила Гретхен сквозь всхлипывания. Потом прозвучало слово «полиция» и загадочная фраза о том, что Гансик все провалил.

Хинцель подсел к Гансику.

– Значит, вы собрались бежать, – сказал Хинцель. – И куда же?

– Туда, где нас не найдут! – проговорил Гансик, давясь слезами.

Гретхен подобрала одеяло и набросила его Гансику на плечи.

– Но, Гансик, с чего ты вдруг собрался в бега?! – сказала Гретхен. – Все как-нибудь утрясется!

Гансик ответил серией безудержных всхлипов, сквозь которые с трудом можно было разобрать, что, дескать, ничего не утрясется, потому что полиция всё знает.

Прошло довольно много времени, прежде чем Гретхен наконец поняла, в чем дело. Картина вырисовывалась такая: в субботу Михи с Гансиком тоже были в садоводстве, а среди ночи направились к тому дому, куда захаживал «подозреваемый» господин Штангельбергер, регулярно навещавший некую Соботку. C собой они прихватили три камня, каждый из которых обернули в бумагу с соответствующим посланием и обмотали как следует веревкой. Михи остался ждать на углу, Гансику же было поручено бросить камни в окна. Но не в квартиру Соботки (она жила на четвертом этаже и туда Гансику было, конечно, камни не закинуть), а куда уж получится. Цель была – просветить соседей, поэтому записки были такого содержания:

ВНИМАНИЕ!

ЖИТЕЛЬНИЦА КВАРТИРЫ № 21 НАХОДИТСЯ В ПРЕСТУПНОЙ ЛЮБОВНОЙ СВЯЗИ С ЖЕНАТЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ОТЦОМ ДВОИХ ДЕТЕЙ! НЕ ДАЙТЕ РАЗРУШИТЬСЯ БРАКУ!

Но Гансик сплоховал, и первый камень угодил просто в стену. Второй попал в оконный переплет. А когда он собрался зашвырнуть третий, его схватил за плечо какой-то дядечка. Вцепился и не отпускал. Дядечка все видел.

– Наверняка он уже обо всем сообщил в полицию! – рыдая, проговорил Гансик. – А те уже побывали у папы! Поэтому нам нужно бежать!

– А ты назвал дядечке свою фамилию? – спросила Гретхен.

– Нет, он и так знал! – ответил Гансик. – Потому что это был Бремзенштайгер, из молочной лавки!

Хинцель поднялся с дивана. Похоже, ему надоело сидеть рядом с Гансиком.

– Совсем с катушек слетел! – сказал Хинцель тихонько, обращаясь к Гретхен. – Полностью отсутствует чувство реальности!

– Раскис, как последний слизняк, – прошептал Флориан, наклонившись к Гретхен.

Гансик продолжал всхлипывать, переходя время от времени к активному слезоизлиянию. При этом после каждой порции всхлипов у него непременно следовал пассаж с подвыванием.

Пока все разбирались с Гансиком, Анни, не говоря ни слова, стояла у стеклянных дверей, занавешенных клетчатой шторкой. В какой-то момент она резко открыла дверь и выскочила в сад с криком:

– От меня не уйдешь, поганец!

Она мчалась, перепрыгивая через грядки, в сторону калитки, явно пытаясь кого-то догнать. Судя по росту, этот кто-то вполне мог быть ее братом Михи. Но с полной уверенностью утверждать это никто бы не взялся, поскольку на улице уже стемнело и к тому же все тонуло в тумане. Анни исчезла во мгле. Вскоре раздался ее зычный рев, который почти слился с другим похожим ревом. Через минуту Анни вынырнула из темноты, таща за собой Михи.

– Этот паршивец меня еще и укусил! – сообщила она грозным голосом.

Михи не оказывал ни малейшего сопротивления, изображая из себя безжизненное бревно. Он повалился на землю, и теперь Анни волокла его за собой, ухватив за руку, – со стороны можно было подумать, будто она тянет тележку без колес. Когда Анни добралась наконец до дверей, Михи успел извозиться в грязи до самых ушей. На пороге Анни, сопя и пыхтя, подхватила его и швырнула в дом, причем с такой силой, что бедный парень ткнулся со всего размаху головой в стену.

– Анни, ты что?! – вскрикнул в ужасе Хинцель.

– Так ему и надо, поганцу! – сказала Анни и показала укушенную руку.

– Может, он, конечно, и поганец, но все равно его можно только пожалеть! – ответил Хинцель.

– Ой, сейчас умру от жалости! – Анни с ненавистью посмотрела на брата. – Ты что, ему еще сочувствуешь?!

– Немного – да, – честно признался Хинцель.

– Глупости какие! – отрезала Анни, с озабоченным видом разглядывая укушенное место на своей руке. – Прибить его мало!

– Ну и что это даст? – спросил Хинцель.

– Даст, не даст – мне плевать! – воскликнула Анни.

Флориан предложил Хинцелю и Анни отложить дискуссию о преимуществах и недостатках жесткой и мягкой систем воспитания до лучших времен и сосредоточиться на том, что сейчас делать дальше.

– Что, что… – пробурчала Анни. – Домой нужно этих субчиков отвести, вот что! Я своим красавцем займусь, Гретхен – своим. Пусть предки потом с ними сами разбираются! – Анни подошла к брату. – Только одной мне с этим негодяем не справиться! Нужен кто-то в помощь!

Хинцель с Флорианом посмотрели на Гретхен, как будто спрашивая: «Согласна на такой план?»

Гретхен кивнула.

Анни с Флорианом поставили Михи на ноги.

– Труба зовет, Великий рыцарь! Пора домой! – проговорил Флориан.

– А если вздумаешь опять кусаться, я тебе покажу, где рыцари зимуют! – пригрозила Анни.

Но Михи, похоже, был уже не в состоянии оказывать сопротивление. Он стучал зубами, как будто его трясло от холода, и вид у него был еще более противный и жалкий, чем обычно. Он послушно пошагал на выход под конвоем Анни и Флориана.

Гретхен с Хинцелем попытались поднять Гансика с дивана. Но Гансик как-то плохо держался на ногах и плюхался обратно.

– Вы нас не ждите! – прокричал Хинцель вслед Флориану с Анни. – Мы тут еще повозимся! У нашего ноги подкашиваются!

Кое-как им все-таки удалось оторвать Гансика от дивана и добраться до двери. Но на пороге Гансик опять рухнул.

– Нет, Гретхен, так дело не пойдет! – сказал Хинцель. – Нам с ним не справиться! А на себе его нести мы тоже не можем – он слишком толстый!

– Но у нас нет другого выхода! – взмолилась Гретхен.

Хинцель только покачал головой.

– Если мы в таком темпе будем продвигаться – через каждые два шага падать, подниматься, потом опять два шага и снова падать, – то до трамвайной остановки мы, дай бог, к полуночи доползем. А после двенадцати трамваи уже не ходят!

– Может, тогда вызовешь такси? – предложила Гретхен.

– Может, лучше маму вызвать? – предложил в свою очередь Хинцель.

Гретхен покачала головой.

– Лучше папу, – ответила она тихим голосом. – Позвони ему, пожалуйста! Там, у поворота, я видела телефонную будку.

Хинцель на всякий случай повторил вслух номер телефона старой квартиры Гретхен.

– Только поторопись, пожалуйста! – попросила Гретхен.

Хинцель побежал звонить. Гретхен закрыла за ним дверь и попыталась опять уложить Гансика на диван.

– Давай, Гансик! Поднимайся! Холодно лежать тут на полу! Ну вставай же! – шептала Гретхен Гансику в ухо, но тот не шевелился.

Сколько Гретхен ни пыталась – она уже и тянула его, и толкала, и пихала, – у нее ничего не получилось. За все это время Гансик выдавил из себя одну только фразу.

– Я хочу умереть, – простонал он еле слышно.

Гретхен пристроилась возле Гансика, лежавшего на полу. Она снова укрыла его как следует одеялом.

– Брось, Гансик! С кем не бывает! Все делают глупости! – сказала она и протянула руку, чтобы погладить брата по голове, но тот уклонился от этой ласки. – Главное, чтобы ты сам понял, каких глупостей вы натворили!

– Ничего это не глупости! – заявил Гансик. – Это вы так считаете! А я считаю, что мы всё делали правильно! Показали им кузькину мать! Будут знать!

Тут Гансик опять разревелся, но Гретхен почему-то расхотелось его гладить по головке. Это жирное существо, содрогающееся от рыданий под серым одеялом, показалось ей совершенно чужим. Какой-то монстр, ничего общего с ее любимым братом Гансиком не имевший!

– Вы еще увидите! Михи вам отомстит! – изрек монстр со слезами в голосе, и слова его прозвучали не как предостережение, а как настоящая угроза.

– Хватит дурака валять! Веди себя как нормальный человек! – сказала Гретхен, с трудом преодолевая отвращение. – Михи получит дома пару тумаков, и этим дело кончится. А ты должен усвоить, что жизнь других людей тебя абсолютно не касается! Ты что, полиция нравов? Так она давно в прошлом!

Гансик молчал.

Гретхен поднялась и подошла к дверям. Сколько же времени нужно Хинцелю, чтобы добежать до телефона и обратно? «Бегает он быстро, – думала Гретхен. – Хотя в темноте особо не разбежишься. А может быть, телефон не работает? Телефоны в таких пустынных местах часто бывают сломаны. Находятся такие придурки – любители раскурочить автоматы: то трубку обрежут, то бумаги в щель для монеток напихают, а то диск сорвут».

Гретхен вышла в сад, чтобы посмотреть, не идет ли Хинцель. Вокруг была непроглядная темень. Гретхен испугалась: а вдруг Хинцель заблудился? В садоводстве все тропинки на одно лицо. Гретхен вернулась в дом и стала искать выключатели, чтобы зажечь весь свет в доме. Так Хинцелю будет хоть какой-то ориентир. Она нашла два выключателя: один для лампы под потолком, другой – для фонарей перед домом.

– Выключи свет! – заныл сразу Гансик. – Глазам больно!

– А ты не смотри, – сухо сказала Гретхен. Она поджидала Хинцеля, стоя на пороге.

– Закрой дверь! – опять раздался ноющий голос Гансика. – Мне холодно!

– Закрой рот! – ответила ему Гретхен.

Гретхен не посмотрела на часы, когда Хинцель ушел. Она решила хотя бы теперь последить за временем. Пока она стояла в дверях, секундная стрелка успела сделать тринадцать оборотов. За тринадцать минут можно три раза успеть сбегать к телефонной будке и обратно, подумала Гретхен в легкой панике. Даже если не бегать, а просто идти шагом. Даже если он побежал в итоге в ближайшее кафе, в четырех кварталах от садоводства, то все равно он должен был бы уже давно вернуться.

– Сейчас полиция приедет, да? – тихо спросил Гансик. – Хинцель пошел за полицией?

– Слишком много чести, – ответила Гретхен, не оборачиваясь. – Или ты думаешь, у нас, как у вас, с головой не в порядке?

– А чего мы тогда ждем? – поинтересовался Гансик, явно приободрившись.

– Не задавай идиотских вопросов! – Гретхен напряженно всматривалась в ночь. – Ждем, чтобы тебя вывез кто-нибудь отсюда! Раз у тебя ноги, видите ли, не ходят!

На некоторое время снова воцарилась тишина.

– Кажется, уже ходят, – подал голос Гансик.

Гретхен резко повернулась к нему.

– Что значит – кажется?! Так ходят или не ходят? Чего ты на меня уставился? Возьми да и попробуй походить!

Гансик предпринял попытку подняться с пола, всем своим видом демонстрируя, что это стоит ему неимоверных усилий.

– Что ты мне тут цирк устраиваешь?! – с неприязнью воскликнула Гретхен. – Тоже мне, инвалид нашелся! Давай, вставай сейчас же!

Повозившись изрядно, Гансик наконец воздвиг свою тушу и принял вертикальное положение, если применительно к такому круглому существу вообще можно говорить о вертикальном положении.

Гретхен снова взглянула на часы и констатировала, что прошло еще пять минут. С Хинцелем наверняка что-то случилось! «Он уже, наверное, не придет! – подумала Гретхен. – Придется как-то справляться самой!»

– Так, все! Пошли! – скомандовала она, стянула с Гансика одеяло, взяла его под локоть и подтолкнула к дверям.

– Ой, какая темень! – проговорил Гансик.

– Ну и что с того? – спросила Гретхен.

– Я так за что-нибудь запнусь! – ответил Гансик.

– Запнешься так запнешься! Ничего не поделать, – отрезала Гретхен.

– Там над диваном фонарик висит, – сообщил Гансик.

Гретхен вздохнула, вернулась обратно и сняла с крючка фонарик. Осталось только прихватить еще красный рюкзак, который оказался довольно тяжелым. Гретхен собралась уже было выключить перед уходом свет в доме, как до нее донеслись какие-то голоса. Она выбежала в сад, пригляделась и в тусклом свете фонарика увидела папу и Хинцеля, которые как раз открывали калитку. Едва войдя, они прибавили шагу. Луч света от фонарика освещал Гансика со спины. Он стоял с поникшей головой.

– Пришлось ждать его в кафе! – сказал Хинцель, подбегая к Гретхен. – Иначе он не нашел бы дороги!

– А я-то думал, он совсем идти не может! – воскликнул папа.

– Ради вас расстарался! – пошутила Гретхен.

– Как это мило с его стороны! – отозвался папа. – Ну, что, тогда пошли! Или у вас тут еще дела?

Гретхен погасила свет.

– У тебя есть ключи от дома? – спросила она, обращаясь к Гансику. Тот помотал головой.

– Да плюнь ты на эту дверь! – сказал папа, явно теряя терпение. – Кто сюда сейчас полезет?

Все вместе они вышли из сада и направились по тропинке к главной дороге. Папа шел первым, с фонариком в руках, за ним следовал Гансик, Гретхен и Хинцель, тащившие на пару красный рюкзак, замыкали шествие. Гансик умудрился все же несколько раз споткнуться и грохнуться, хотя света от фонарика было предостаточно, чтобы разглядеть, что у тебя под ногами.

Папина машина была припаркована у обочины – она стояла с зажженными фарами. В спешке папа даже забыл ее запереть.

Хинцель открыл заднюю дверцу и подтолкнул Гансика. Гансик рухнул на сиденье и завалился.

– Слушай, старик, хватит придуриваться! Тоже мне, умирающий лебедь! Давай-ка шевелись! – скомандовал Хинцель и усадил Гансика как следует, освобождая себе место.

Гретхен села вперед, к папе. «Ровер» медленно выкатился на дорогу.

– Вы поедете со мной? – спросил папа. – Или оставите меня одного разбираться с этим горем луковым?

– Конечно, поедем с тобой! – ответила Гретхен, в глубине души радуясь тому, что папа в своем смятенном состоянии духа готов смириться с присутствием Хинцеля.