в которой Гретхен совершенно не оправдывает чужих надежд и чувствует себя брошенной и одинокой в минуту жизни, когда так нужно утешение или хотя бы добрый совет

Бывают в школе такие недели, когда учителя не слишком напрягаются и не торопятся давать новый материал. Если проболеть такую неделю, ничего страшного не происходит. Но неделя, которую Гретхен пропустила из-за гриппа, была совсем другого рода. По математике, по английскому, по латыни, по химии, по физике и прочим важным предметам учителя просто завалили их класс новым материалом – прямо как с цепи сорвались! Гретхен, которой меньше всего хотелось лишиться своего среднего балла, составлявшего как-никак четыре с плюсом, километрами списывала пропущенные темы из тетрадей своих одноклассников, ругаясь при этом, как последний таксист, безнадежно застрявший в пробке, потому что содержание многих конспектов местами было совершенно загадочное. Объяснялось это очень просто: дело шло к экзаменам, и отличники не готовы были делиться с Гретхен своими тетрадями, а конспекты друзей-приятелей, которые с радостью поделились с ней, оставляли желать лучшего. Взять хотя бы тетрадь по математике Флориана Кальба – это вообще было нечто! Среди правильно переписанных заданий и правильных решений стадами гуляли совершенно дикие цифры и комбинации. Что-то у него было криво-косо накарябано, что-то зачеркнуто-перечеркнуто, что-то приписано сверху – разобраться с этой кашей Гретхен не могла. Даже в чем смысл задания, понять в некоторых случаях не получалось! Пришлось звонить Флориану. Он стал уверять, что все примеры у него решены идеально, просто половину он считал в голове и не записывал. Поэтому-то Гретхен и не разобраться. Но он готов все устно объяснить, если она к нему придет.

– Нет, давай ты ко мне, – предложила Гретхен. – Я еще плохо себя чувствую.

– А ты одна? – поинтересовался Флориан.

– Нет, Мари-Луиза как раз пришла с малышней домой, – призналась Гретхен.

Флориан приходить отказался, сославшись на то, что от Магды с Пепи много шума и в такой обстановке работать, дескать, невозможно.

– Тогда давай в Ваксельбергере» встретимся, – сказала Гретхен.

Она очень сомневалась в том, что присутствие Магды с Пепи настолько могло помешать Флориану объяснять ей математику. Она думала, что, скорее всего, он просто хочет совместить полезное с приятным – позаниматься математикой и заодно пообниматься, а при детях не очень-то пообнимаешься. Но, во-первых, Гретхен сейчас было не до обниманий, а во-вторых, она не хотела идти к Флориану еще и потому, что у него дома ей не нравилось. От душной, пошло-сладкой обстановки, царившей там, ей просто становилось худо.

– В «Ваксельбергере» тоже толком не позанимаешься, там столько народу толчется! – отмел и это предложение Флориан.

Гретхен попыталась его переубедить: храпящий официант, одна какая-нибудь парочка, один случайный посетитель, забредший почитать газету, – вот и весь народ! Ну, может быть, еще два-три человека набежит, но это максимум! Лично ей, Гретхен, это еще никогда не мешало там заниматься!

– Не, а как мы там с нашими тетрадками устроимся? – продолжал гнуть свою линию Флориан. – Там столы-то крошечные – не поместимся!

Гретхен и этот аргумент нашла совершенно неубедительным: уж две тетради на любом столе как-нибудь поместятся!

– Не хочу я туда идти! Еще наткнемся на твоего дружка татуированного, он вечно там торчит! А мне, как его увижу, так и хочется ему в морду дать! – заявил Флориан.

– Ладно, тогда приду к тебе! – сказала Гретхен и повесила трубку.

Она потопталась еще у телефона, посопела, почесала живот и твердо решила, что пора наконец внести ясность в их отношения с Флорианом.

«Нет, так дело дальше не пойдет! – думала она, застегивая пальто, надевая шапку и заматывая шарф. – Чего он изображает-то? Как будто мы пара. С какой стати он всем рассказывает направо и налево, что „встречается“ со мной? Никакая мы не пара и никогда не были! И никогда мы не „встречались“ и „встречаться“ не собираемся!»

Гретхен наказала Магде и Пепи, которые смотрели по телевизору очередную серию «Бонанцы», вести себя прилично, кота не задирать и, если захочется сделать бутерброды, пользоваться хлеборезкой, а не ножом. Пепи вчера умудрился поранить себе палец, когда решил самостоятельно отрезать кусок хлеба. Это могло обернуться непредсказуемыми последствиями, потому что Магда после подобных «творческих неудач» Пепи любила демонстрировать свое превосходство в хозяйственной области и показывала неумелому товарищу, который просто еще не дорос до таких сложных задач, как нужно действовать.

Гретхен попросила Мари-Луизу передать маме, когда та вернется домой, что она пошла делать уроки к однокласснику. На этом она распрощалась и пошагала к Флориану, пытаясь по дороге в общих чертах сложить свою речь. Но чем дальше Гретхен шла, тем яснее ей становилось, что она сама толком не знает, какого рода отношения связывают ее с Флорианом. Гретхен думала: «Тогда он спросит меня, почему же я позволяю себя целовать и обнимать, если мы не „вместе“? Он спросит, почему же мы не пара, если мы целуемся и обнимаемся? Ведь я не из тех, кто обнимается со всеми направо и налево!»

Гретхен остановилась возле витрины обувного магазина недалеко от дома Флориана и принялась разглядывать блестящие вечерние босоножки, золотые и серебряные, хотя они совершенно ее не интересовали. «Нет, – сказала себе Гретхен, – прежде чем являться к Флориану, мне нужно самой разобраться со своим отношением к нему! Иначе как я буду объяснять свою позицию? Если не разложить все по полочкам, то все так и останется как было!» Вот почему она решила, несмотря на дурную погоду, холодный ветер и мелкий дождик, сделать кружок вокруг квартала, чтобы хорошенько все обдумать.

Итог прогулки был таков: Гретхен пришла к выводу, что Флориан ей определенно нравится, потому что он самый красивый мальчик в классе. И даже не только в классе, но и во всей школе. К такому красавчику ни одна девочка не может оставаться равнодушной. Смотреть на него – сплошное эстетическое наслаждение! Если говорить про внешность, другого такого не найдешь. Находиться рядом с красивыми людьми всегда приятно. Не говоря уже о том, что если появляешься в компании с таким выдающимся красавцем, то в глазах окружающих и ты приобретаешь больше веса!

Гретхен сделала еще два круга вокруг квартала и совершенно промокла. Но эта дополнительная прогулка оказалась небесполезной, потому что она осознала еще кое-что важное для себя. «Почему-то, когда я думаю о нас, я мысленно всегда говорю, что „даю себя целовать“. Но ведь это не совсем верно! Я тоже вполне активно участвую в этом процессе! И не только потому, что он красивый, а еще и потому, что воспринимаю его почти как родного и близкого – в конце концов, мы уже больше года целуемся, с некоторыми перерывами. Я уже привыкла к такому обмену нежностями и не хотела бы лишиться этого!» Гретхен, растрогавшись, вспомнила, как начались их отношения с Флорианом. Как она вдруг поняла, что «все ее существо стремится к Флориану» и что она «томительно мечтает коснуться его нежных губ», а ее «душа, ликуя, раскрывается навстречу этому удивительному человеку» (Гретхен тогда тоннами поглощала душещипательные романы из жизни благородных семейств и потому облекала свои чувства – только для себя, конечно, – в такие пошловатые фразы). Ей вспомнились, впрочем, и менее приятные моменты начальной стадии их «связи», когда, например, Флориан заявил, что не хотел бы афишировать ее, – вероятно, стесняясь своего выбора, ведь Гретхен была тогда толстушкой, – а сам взял и разболтал все своим друзьям-приятелям, да еще похвастался, что видел ее полуголой и трогал за грудь. Гретхен это страшно возмутило, и она обиделась, но потом он все же при многочисленных свидетелях, находившихся тогда в классе, признал ее своей «подружкой». Может быть, потому, что за это время Гретхен успела изрядно похудеть и еще больше похорошела. C тех пор их отношения приняли устойчивый характер, хотя и развивались ни шатко ни валко, какими-то волнами. Случалось, они целую неделю кряду проводили друг с другом все свободное время, а то, наоборот, довольно долго вообще не встречались вне школы – один раз такая пауза растянулась аж на три недели. И зависело это целиком и полностью от Гретхен. Флориан-то был готов встречаться хоть каждый день.

Гретхен решила сделать еще один круг, чтобы определить для себя, стоит или не стоит делиться сделанными выводами с Флорианом. Ее одолевали сомнения: выводы получались какие-то не слишком утешительные. Хотя Флориан, скорее всего, на это скажет, что если мальчик кому-то внешне очень нравится и этот кто-то с удовольствием с ним обнимается, то это и есть «любовь»! «И что я на это смогу возразить? – задумалась Гретхен. – Сложный вопрос. Почему, собственно, мне совершенно не хочется с ним встречаться? Да потому что он пустышка, – ответила сама себе Гретхен, заходя на очередной круг. – Потому что он ровным счетом ничем не интересуется, потому что взгляды у него как у последнего мелкотравчатого буржуя, а в голове – одни предрассудки, как у цветльской бабушки! С ним не поболтаешь, не посмеешься, не погрустишь. На него приятно смотреть, его приятно трогать, и больше ничего! А мне этого все-таки маловато», – пришла к заключению Гретхен. Но, как человек честный, она вынуждена была признать, что это сугубо ее личная проблема и Флориан тут ни в чем не виноват. Занятая размышлениями, Гретхен не заметила, как подошла вплотную к воротам дома Флориана. «Значит, дело за мной, – подумала она. – Надо положить конец нашим внешкольным „нежным встречам“, и проблем не будет!»

С этой мыслью она решительно нажала на звонок возле таблички с фамилией Кальб.

– Ну наконец-то, пупсик! – проговорил Флориан в домофон.

Калитка зажужжала и отворилась, впуская Гретхен.

Гретхен взбежала по лестнице. Флориан уже поджидал ее в открытых дверях. Едва Гретхен ступила на порог, он заключил ее в объятия. Гретхен вытянулась в струнку – ей совершенно не хотелось обниматься, но она решила пока потерпеть. Через несколько секунд Гретхен, однако, не выдержала и сказала:

– Пусти! Я не за тем пришла! Нам нужно заниматься!

– Да пошла она к черту, вся эта математика! – прошептал Флориан, целуя Гретхен в ухо. – Думаешь, я знаю, как эти дурацкие уравнения решать?!

– Но ты ведь утверждал, что знаешь! Как же… – Договорить Гретхен не смогла, потому что Флориан, решивший разнообразить формы приветствия, с такой силой прижал ее к себе, что Гретхен ткнулась носом ему в шею и чуть не задохнулась.

– Расслабься, пупсик! – шептал Флориан, перебирая пальцами ее кудри и дыша ей в макушку. – Что ты как аршин проглотила?! Дорогая! – Одной рукой он обхватил Гретхен за талию, другую положил ей на попу. – Забудь ты о своих дурацких оценках! Гори они синим пламенем!

Не ослабляя хватки, Флориан отступил на шаг, затянул Гретхен в квартиру и захлопнул ногой входную дверь. Гретхен попыталась вывернуться из его объятий, но у нее ничего не вышло. Флориан был намного сильнее. Единственное, что ей удалось, – слегка отлепиться от его шеи, чем она и воспользовалась: почувствовав, что рот у нее теперь свободен, Гретхен укусила Флориана.

– Ты что?!!! Совсем рехнулась?!!! – взревел он, хватаясь за больное место.

– Нет! Не рехнулась, – ответила Гретхен. – Просто если я говорю «пусти», то, значит, я хочу, чтобы ты меня отпустил. И ничего больше! Попрошу это усвоить раз и навсегда! Я тебе не плюшевый мишка!

– Уже усвоил, не ерепенься! – пробормотал Флориан и направился в ванную комнату, чтобы посмотреться в зеркало. – Вот черт! – проговорил он, разглядывая свою шею. – Еще синяк будет! А главное – сразу видно, что это укус!

Гретхен прислонилась к дверному косяку и ухмыльнулась. Вообще-то ей было не до смеха, но, поскольку она знала, что Флориан видит ее в зеркало, ей показалось, что в данной ситуации такая невозмутимая усмешка будет самой подходящей реакцией.

– Можно, конечно, попробовать шейным платком замотаться… Но нет, все равно не скрыть! – изрек Флориан, обстоятельно изучив след от укуса. Тут он повернулся к Гретхен и расплылся в глумливой улыбке. – А если меня в классе спросят, скажу, что это результат твоих порочных наклонностей! – нахально заявил он.

– Только попробуй! – закричала Гретхен. Улыбка тут же сползла с ее лица. – Скажешь так – убью! Клянусь!

– А как, интересно? Пристрелишь? Зарежешь? Отравишь? – Флориан приблизился к Гретхен и, положив ей руки на плечи, тихонько поцеловал в нос. – Вот бывает же! У такой злыдни – такой хорошенький носик! – сказал Флориан и снова чмокнул ее.

Обычно во время поцелуев Гретхен закрывала глаза. Теперь же она решила этого не делать, чтобы легче было сосредоточиться на поставленной цели: она ведь собиралась положить всем этим «нежностям» конец.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду! – сообщила она и попыталась придать своему взгляду максимальную строгость. Она пристально посмотрела Флориану в глаза. Но для настоящего пристального строгого взгляда не хватало дистанции, да и роста: Гретхен смотрела на Флориана снизу вверх и немного сбоку. Во всяком случае, на него эта сдерживающая акция не произвела ни малейшего впечатления: последовала целая серия поцелуев, адресованных ее расчудесному носу. При этом руки Флориана незаметно переместились к ее груди, и в голове у Гретхен от этого образовался страшный кавардак. В голове неотступно вертелись две взаимоисключающие мысли. Первая выглядела приблизительно так: «Отставить нежности! Выяснить отношения!» А вторая направляла мозги совсем в другую сторону: «Наслаждайся моментом! Все остальное – чепуха!» Неизвестно, какая из этих мыслей вышла бы из схватки победительницей, потому что тут ситуация в корне изменилась. Гретхен почувствовала, что Флориан отнял руки от ее груди, что, надо сказать, ее даже огорчило, но она не успела осмыслить это обстоятельство, потому что в следующий момент он подхватил ее на руки, вынес из ванной комнаты и направился прямиком к себе в «каморку». Гретхен так впечатлил этот неожиданный поворот событий, что первая мысль сама собой куда-то улетучилась.

«Какой он сильный! – думала Гретхен. – Как легко идет, без всякого напряжения! А я ведь все-таки тяжелая! Потрясающе! Прямо как в романах!»

В «камере-одиночке», как про себя называла Гретхен обиталище Флориана из-за скупой и довольно уродливой обстановки, было темно. За окном уже сгустились вечерние сумерки.

Флориан опустился вместе со своей ношей на кровать.

– Не зажигай свет! – шепотом попросила Гретхен, заметив, что Флориан протянул руку к прикроватной лампе. И попросила Гретхен об этом вовсе не из ложной скромности, а исключительно из эстетических соображений. Ей просто не хотелось видеть окружающего убожества.

Флориан забыл о лампе и полностью сосредоточился на Гретхен, которая в его объятьях почувствовала себя так хорошо, что выскользнула из пальто и позволила снять с себя кое-какие другие предметы одежды, даже помогая Флориану справиться с разными мудреными застежками.

Чувство времени в таких обстоятельствах притупляется. Во всяком случае, Гретхен не могла бы с точностью сказать, сколько времени она провела в комнате Флориана, когда из коридора донесся подозрительный звук и Флориан испуганно застыл.

– Ёлки-палки! – прошептал он, и Гретхен, глядя на появившуюся под дверью полоску света, поняла: пришел папаша Кальб.

Папаша Кальб тяжелым шагом прошествовал по коридору мимо комнаты Флориана, потом все стихло, но через несколько секунд раздался целый хор голосов: судя по звуку, заработал телевизор.

– Он не знает, что я дома, – тихим шепотом сообщил Флориан. – Он думает, что я на тренировке по волейболу. Я и собирался пойти, да тут ты позвонила!

Гретхен села на кровати, пытаясь в темноте разглядеть, где ее вещички.

– Не уходи! – умоляющим голосом попросил Флориан. – Если он сел смотреть телевизор, с места теперь не сдвинется!

– Совсем сдурел, да?! – прошипела Гретхен и стала в потемках собирать в кучку свою раскиданную одежду: нащупала свитер, лифчик, один гольф, а вот другой гольф и блузка никак не находились! Гретхен похлопала по кровати.

– Это я ищу свои вещи! – сообщила она Флориану, но тот никак не отреагировал. – Привстань-ка! – попросила Гретхен. – Мне кажется, ты на них лежишь! – Флориан даже не шелохнулся. – Вот упрямый баран! – проговорила она сквозь зубы и протянула руку к подушке, надеясь под ней найти свой гольф и блузку. Тут она почувствовала, что подушка местами влажная. «Мокрые пятна на подушках бывают только от слез», – подумала Гретхен, но представить себе, что Флориан плачет, она не могла. Флориан? Плачет? Нет, это невозможно!

– Послушай, Флориан! – проговорила Гретхен и протянула к нему руку, чтобы пощупать его лицо и развеять абсурдное предположение. Флориан резко отвернулся, но Гретхен успела коснуться его щеки. Щека определенно была мокрой! – Почему ты плачешь? – спросила Гретхен.

– От ярости! – сказал Флориан. – Один сплошной облом! То в квартире толчется целая армия народу, то ты не хочешь, а тут, когда все срослось, – на́ тебе! Явился – не запылился, когда его никто не ждал!

Флориан сел на кровати и уцепился за Гретхен, как утопающий за спасательный круг. Он положил голову к Гретхен на плечо и, всхлипывая, продолжал:

– Пожалуйста, останься! Или я с ума сойду!

Гретхен вскочила и, решив плюнуть на гольф и блузку, быстро натянула на себя свитер, влезла в туфли и подхватила свои пальто, шарф и шапку.

– Флориан, выпусти меня! Я хочу домой!

– А я хочу быть с тобой! – сказал Флориан сквозь слезы. – Сейчас! Иначе я убью себя!

– Ну ты совсем сдурел, что ли?! – Гретхен влезла в пальто, накинула шарф и нахлобучила на себя шапку. – Может, еще папашу сразу позовешь?! Пусть полюбуется!

Гретхен направилась к выходу, ориентируясь на полоску света. Стараясь не шуметь, она тихонько открыла дверь. Из гостиной, на радость Гретхен, все еще доносились звуки работающего телевизора. Кто-то рассказывал о пчеловодах-любителях и о том, как это прекрасное занятие успокаивающе действует на нервную систему.

Гретхен на цыпочках приблизилась к входной двери. На двери имелось три замка. Средний выглядел совсем простым: обыкновенная ручка, повернешь – защелка откроется, и все! Гретхен повернула ручку, но дверь не поддалась, только язычок замка с громким клацаньем вернулся в исходное положение. На тумбочке Гретхен увидела связку ключей. С бьющимся сердцем она схватила связку и стала по очереди вставлять ключи в замочную скважину под ручкой. Наконец она подобрала нужный ключ, но выяснилось, что нижний замок не заперт! Тогда она принялась за верхний. Первый ключ не подошел, второй даже не влезал в скважину, третий влезал, но не поворачивался. Оставался последний, четвертый. Гретхен как раз собиралась его вставить, но в этот момент телевизор резко замолк и раздался скрипучий голос старшего Кальба:

– Ну что за тоска! Смотреть нечего!

«Только бы он не вышел в коридор!» – подумала Гретхен и, к своему ужасу, увидела старшего Кальба, который появился на пороге гостиной и воззрился на неведомую гостью.

«Бежать отсюда, бежать! – стучало в голове у Гретхен. – Бежать, пока он не опомнился!»

Гретхен сунула четвертый ключ в замочную скважину, ключ послушно повернулся, и дверь открылась! Гретхен рванула вниз по лестнице. Старший Кальб, хотя и потерял дар речи, кинулся за ней и уже на следующей площадке нагнал беглянку. Он протянул руку, чтобы сгрести ее в охапку, но поймал только кончик шарфа. Гретхен прибавила ходу, плюнув на шарф, который остался у преследователя, и на слетевшую шапку.

Только на улице, добежав до ближайшего перекрестка, она замедлила шаг и перевела дух. Шел дождь, пронзительный холодный ветер продувал насквозь. Гретхен застегнула пальто, сунула руки в карманы и нахохлилась – ее всю трясло.

– Вот черт! Надо же так вляпаться! – бормотала она себе под нос. Интересно все-таки, по какой причине старший Кальб пустился за ней вдогонку – то ли потому, что принял ее за грабительницу, то ли потому, что в силу своих патриархальных взглядов считал себя вправе учинять проверку гостям своего сына, являющимся без его особого разрешения.

Когда Гретхен пришла домой, мама уже вернулась с занятий. Не успела Гретхен переступить порог, как та принялась ее отчитывать:

– Ты же не малый ребенок! Не успела поправиться, а уже бегаешь без шапки, без шарфа!

– Из дома она уходила в шапке! – сообщила Магда.

– И шарф у нее был, – добавил Пепи.

– Ну ничего в голове нет! – рассердилась мама. – Как можно потерять шапку и шарф?! Хочешь опять свалиться? Мало нам и без того проблем?

Гретхен почувствовала себя совершенно одинокой: никто ее не любит! Она даже подумала, что мама беспокоится не столько о ее здоровье, сколько о том, чтобы Гретхен не выбыла из строя – иначе кто будет сидеть с детьми, покупать продукты и убирать квартиру?

– Заболеешь – кто будет тебя опять лечить и за тобой ухаживать? Я! – продолжала возмущаться мама.

Услышав это последнее мамино заявление, Гретхен не выдержала.

– Ты?! – возмутилась она. – Да ты ко мне вообще не подходила! Это Хинцель меня лечил и ухаживал за мной! Он один!

Вместо того чтобы хоть как-то отреагировать на это обвинение или хотя бы просто признать свою неправоту, мама сказала:

– Гретхен, а чего это у тебя свитер наизнанку надет? Или это последний писк моды?

Гретхен в ярости стянула с себя свитер, чтобы надеть его нормально.

– И лифчик весь перекручен, – задумчиво проговорила мама.

– А это что у тебя такое? – спросила Мари-Луиза. Она протянула руку и вытянула у Гретхен из-под лямки скомканный гольф.

Гретхен вырвала у нее из рук находку.

– Хотелось бы знать, что все это значит? Может быть, объяснишь? – спросила мама, уставившись на гольф.

– На месте Гретхен я бы ничего не объясняла! – сказала Мари-Луиза.

– Где ты была, Гретхен? – задала очередной вопрос мама.

– Слушай, чего ты вмешиваешься в ее сугубо личную жизнь?! – тут же встряла Мари-Луиза.

«Нашлась заступница!» – подумала Гретхен. Ей не нужны были союзники, чтобы бороться с мамой! Она вообще бороться с мамой не собиралась! Гретхен в целом не имела ничего против Мари-Луизы, она считала мамину подругу очень даже милой и продвинутой. Но эта привычка вечно выступать в роли защитницы молодого поколения, которое она якобы понимает как никто другой, страшно ее раздражала.

– Мне что, уже нельзя, по-твоему, поинтересоваться, почему моя дочь является домой в таком виде?! – возмутилась мама и сердито посмотрела на Мари-Луизу.

– С моей точки зрения, это недопустимая назойливость! – заявила та.

Гретхен, все еще обиженная на маму за несправедливые упреки в легкомысленном отношении к собственному здоровью, стояла насупившись, сопела и отчаянно хрустела пальцами. Выслушав Мари-Луизу, она пробурчала, обращаясь к маме:

– Никто тебе не запрещает задавать вопросы, пусть даже и назойливые! Спрашиваешь – отвечаю: я одевалась в темноте и к тому же впопыхах!

– Но утром-то ты была одета совершенно нормально! – сказала мама.

– Утром было одно, а потом другое! – опять встряла Мари-Луиза. – Мало ли почему человеку понадобилось раздеться! Ну недоглядела, когда опять одевалась. Торопилась, темно было, – Мари-Луиза тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, что более идиотского разговора она в жизни не слышала.

– Именно, – подтвердила Гретхен.

– А почему? – продолжала допытываться мама.

– Господи, Элизабет! Да отстань ты от нее! – воскликнула Мари-Луиза.

– Потому что пришел его отец! – честно призналась Гретхен, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. – А я не хотела, чтобы он застал меня голой!

– Ну что, старушка, получила? – рассмеялась Мари-Луиза. – Теперь тебе все ясно?

– Да, теперь все ясно, – бесцветным голосом проговорила мама. Она подошла к серванту, достала бутылку бурбона и налила себе в бокал порядочную порцию. Ужас, это было совсем на нее не похоже.

– С чем тебя и поздравляю! – сказала Мари-Луиза, глядя на маму, которая отпила несколько больших глотков виски.

– Гретхен, – заговорила наконец мама с упреком в голосе. – Мы же с тобой договаривались: когда надо, ты скажешь мне, и я дам тебе соответствующие таблетки! – Мама опять приложилась к виски и, глядя в пустой бокал, пробормотала: – Я думала, что Хинцель все-таки более сознательный!

– При чем здесь Хинцель? – сказала Гретхен. – Я была у Флориана!

– У Флориана?! – Глаза у мамы округлились. – У этого Флор-Мажора?

– Да! – ответила Гретхен.

– У тебя что, совсем с головой плохо? – Мама вскочила с места. – Нашла себе пару, нечего сказать! Связаться с этим слащавым проходимцем! Ты ведь сама еще год назад могла убедиться в том, что он слова доброго не стоит! Обыкновенный мачо! Выпендрежник! Совершенно мерзкий тип!

Мама налила себе еще виски и в изнеможении опять рухнула в кресло.

– Мама, да ты Флориана три раза в жизни видела! Как ты можешь так говорить? – возмутилась Гретхен.

– Достаточно того, что ты мне о нем рассказывала, – ответила мама. – Я прекрасно помню, как ты страдала! Тискал тебя по углам, лишь бы никто в классе о ваших отношениях не узнал! Он, видите ли, стеснялся открыто с тобой водиться! Зато со своими дружками перемыл тебе все косточки в своей пакостной манере! Я тогда готова была его прибить своими руками!

– Но это все вчерашний снег, мама! – воскликнула Гретхен. – Я тогда была настоящей жирной бочкой. Любой бы постеснялся со мной ходить!

– Хинцель, между прочим, и тогда совершенно не стеснялся с тобой ходить! – парировала мама.

– Слушай, Элизабет! – со смехом проговорила Мари-Луиза. – Тебя что, Хинцель в свахи нанял?

Мама выпила залпом остаток виски.

– Никто меня не нанимал! – сердито ответила она. – Просто меня до глубины души возмущает неистребимая женская глупость! Вечно одно и то же! Вечно все западают на красавчиков! Всем только таких и подавай, а милые, хорошие, мягкие – никому не нужны! Их просто игнорируют! – Мама замолчала и вздохнула. – А от хваленой красоты всеобщих любимцев потом ничего не остается! Через пятнадцать лет они превращаются в жирных боровов без мозгов и могут гордиться разве что своими усами!

Гретхен отправилась к себе в комнату и стала повторять английские слова – исписала целых три страницы.

Около девяти вечера позвонил Хинцель. Спросил, всё ли у Гретхен в порядке и не хочет ли она ненадолго заглянуть в «Ваксельбергер», а то так он и сам мог бы забежать на часок.

Сославшись на усталость, Гретхен отвергла все предложения. Она действительно была без сил.

– Знаешь, Хинцель, – сказала Гретхен слабым голосом, – я, пожалуй, уже лягу. А в «Ваксельбергер» приду завтра, сразу после школы.

– Тогда спокойной ночи, Гретхен-конфеткин! – пожелал Хинцель, и Гретхен почудился звук легкого воздушного поцелуя.

Она повесила трубку и пошла к себе в комнату. Там она разделась, легла в постель и закрыла глаза в надежде как следует выспаться, без всяких сновидений и тревог.