в которой у Гретхен неожиданно выдается крайне сложная неделя по причине стремительно распространившегося по дому вируса гриппа

В понедельник утром Магду с Пепи было никакими силами не вытащить из постели. Когда же Гретхен все-таки удалось их растолкать, они вяло и нехотя вылезли из-под одеял и, слегка пошатываясь, потопали в ванную комнату. При этом они всю дорогу страшно зевали и выражали недовольство. Все вместе взятое выглядело крайне странно. И Магда, и Пепи были ранними пташками: они поднимались обыкновенно уже в половине шестого утра, устраивали подушечные сражения, включали на полную громкость радио, подкреплялись чем-нибудь совершенно неподходящим для завтрака – короче говоря, отчаянно бузили, мешая спать и Гретхен, и маме, и Мари-Луизе. Вот почему сегодня, глядя на них, мама встревожилась и прилепила обоим по гелевому экспресс-пластырю на лоб, чтобы понять, нет ли у них температуры. Пластыри сразу изменились в цвете. Магду и Пепи тут же отправили обратно в постель, и Мари-Луиза поставила им нормальные ртутные градусники. У Магды термометр показал 38,9, у Пепи – 39,2.

– И это с утра! – мрачно сказала мама. – Значит, к вечеру до сорока подскочит!

– По городу грипп ходит! – отозвалась Мари-Луиза. – Это точно грипп! Сейчас многие болеют!

– Кто же с ними останется сидеть? – спросила Гретхен.

Мари-Луиза потупила глаза и тяжело вздохнула.

– Я никак не могу, – сказала она извиняющимся тоном. – У меня на работе уже двое на больничном. Если еще и я не приду, будет черт знает что!

Мари-Луиза посмотрела на Гретхен. В ее взгляде читалась мольба: «Прошу тебя, детка! Пожалуйста!»

– У меня сегодня контрольная по английскому, – объявила Гретхен. – И если я не приду, то это будет выглядеть, как будто я не подготовилась и решила прогулять!

– Нет, нет, конечно, Гретхен! – поспешила исправить положение мама. – Это даже не обсуждается! Иди спокойно в школу. Еще не хватало, чтобы ты из-за нас пропустила контрольную работу! Я посижу. У меня сегодня на занятиях ничего особо важного нет. Только в среду мне обязательно нужно быть. Я должна выступать с докладом.

– Вот и отлично! – бодро подвела итог Мари-Луиза. – Значит, сегодня и завтра с малышней сидит Элизабет, в среду Гретхен пропустит денек, а с четверга я сама возьму больничный.

Гретхен вспомнила, что в среду у них зачет по биологии. Ей обязательно нужно его сдать, потому что по этому предмету у нее между пятеркой и четверкой и оценка за зачет может стать решающей! Но делать было нечего, и она согласно кивнула. Все-таки было бы неприлично, если бы она опять начала отказываться сидеть с больными детьми. Тем более еще неизвестно, как все сложится: может быть, Магда с Пепи к среде успеют поправиться, подумала она оптимистично.

Но днем, когда Гретхен вернулась из школы, довольная тем, как легко справилась с контрольной по английскому, ее надежды рассеялись как дым: дома она обнаружила не только совершенно расхлюпившихся Магду и Пепи, но и совершенно расхлюпившуюся маму.

Она сидела в кресле-качалке и подремывала.

– Похоже, и меня накрыло, – сообщила она слабым голосом.

Мари-Луиза тоже пришла домой не в лучшем состоянии: бледная, изможденная, она еле шевелила ногами.

– Уж не знала, как дотяну до конца рабочего дня! – пожаловалась она. – Все тело ломит!

Во вторник утром Гретхен носилась по домашнему лазарету как угорелая, разнося больным липовый чай, градусники и таблетки от гриппа. Потом ей пришлось еще звонить на работу Мари-Луизы и в мамин институт, чтобы сообщить о том, что обе они заболели. Гретхен было как-то неловко говорить: «Моя мама, Элизабет Закмайер, студентка второго курса, заболела гриппом и на занятия прийти не сможет», – но секретарша на другом конце провода совершенно спокойно выслушала это сообщение, пожелала студентке Закмайер скорейшего выздоровления и спросила, не нужна ли Гретхен помощь.

– Нет, спасибо! Я вполне справляюсь! – ответила Гретхен.

Когда Гретхен влетела в школу, часы показывали уже пятнадцать минут девятого. Первой была история. Гретхен вошла в класс в самый разгар бурной дискуссии между Габриэлой и учительницей. Раскрасневшаяся Габриэла стояла возле учительского стола и громко вещала о том, что весь материал, который они проходят в школе, – полный отстой, тоска зеленая и скучища. А о том, что происходит на свете сегодня, им ничего не рассказывают и не объясняют, что привело к творящемуся в мире бардаку!

Учительница с ужасом внимала этим речам.

– Но, Габриэла, разве так можно! Габриэла! – больше историчка ничего не могла выдавить из себя.

– Какое мне дело до того, в каком году старик Наполеон стал императором – в 1804-м или в 1805-м? – продолжала свою тираду Габриэла. – И какая мне разница, чем они там занимались на Венском конгрессе[7] – заседали или танцевали? И когда этот веселый конгресс происходил – в 1812, годом позже или раньше, – меня тоже не колышет!

Класс одобрительно загудел.

– Я бы предпочла узнать, что такое холодная война, и понять, кого мне больше следует бояться – русских или американцев? Или разобраться толком, за что осудили жену Мао Цзэдуна! Я хочу, чтобы мне объяснили, что потеряли американцы в Южной Америке, кто такой сионист и чем Арафат отличается от Каддафи![8] Почему вы нам ничего такого не объясняете?!

– Потому что она сама не знает! – крикнул кто-то с задней парты.

– Я должна придерживаться учебного плана! – попыталась оправдаться учительница.

– Лично к вам у меня нет никаких претензий! – смилостивилась Габриэла. – Просто вы спросили меня, почему я зеваю, я вам и ответила. Отовсюду только и слышишь: гимназия дает учащимся прекрасное общее образование! Но при этом нас выпускают из школы какими-то недоумками! Когда я вечером смотрю по телевизору новости, я чувствую себя настоящей тупицей! Я вижу горы трупов на экране, неважно где – в Ливане, в Иране или в другой стране, – и ничего не понимаю! Мне никто не расскажет, почему эти ужасы происходят! Я слушаю какого-нибудь дядечку, который говорит: эти виноваты, – а потом появляется другой и говорит: нет, виноваты совсем другие. И кому мне верить? Приходится верить тому, у кого вид поумнее. Я даже не знаю, вокруг чего идет сыр-бор, когда наше правительство спорит с оппозицией!

– Но, Габриэла, все эти вопросы относятся к области политики! – перебила ее учительница. – Учитель же не имеет права высказываться по поводу текущей политической ситуации!

– Зато он имеет право высказываться по поводу политики Наполеона, которая ни одну собаку не интересует!

На этом Габриэла закончила дискуссию и с гордо поднятой головой прошествовала к своему месту.

– Уф! Высказалась наконец! – сказала она тихонько, проходя мимо Гретхен.

Гретхен хотела было объяснить учительнице причину своего опоздания, но ее слова утонули в общем шуме. После пламенного выступления Габриэлы весь класс загудел, как растревоженный рой. Все хотели высказаться. Мнения были разные, и кое-кто, желая донести свои взгляды до окружающих, даже перешел на крик.

– Возьми газету да почитай, если хочешь знать, что происходит на свете! – громко посоветовал Отто Хорнек.

– Еще не хватало, чтобы эти отсталые личности объясняли мне положение в мире! – возмутился Флориан Кальб.

– А меня вообще не интересует политика! – заявила Урсула № 1. – Сплошные закулисные махинации и ничего больше!

– Слушайте, чего вы разорались! Дайте почитать спокойно! – подала голос Урсула № 2, отрываясь от комикса про дядюшку Скруджа.

А учительница истории отчаянно размахивала руками и призывала всех к порядку.

– Тихо! Тихо! – кричала она, стараясь пробиться сквозь гвалт. – Прекратите галдеть! Так нельзя!

Когда наконец все более или менее угомонились и в классе наступила относительная тишина, учительница, посетовав на то, что на демарш Габриэлы ушло пол-урока, приступила к изложению нового материала по ускоренной методе, лишив тем самым Гретхен возможности объясниться. Гретхен, сделав вид, что внимательно слушает рассказ об испанской колониальной политике первой четверти XIX века, склонилась над тетрадью. Можно было подумать, будто она усердно записывает сведения по этой волнующей теме. В действительности же Гретхен составляла список покупок, который ей предстояло сделать после уроков: «Липовый чай, сахар, галеты, мясо для кота, нео-ангин, вишневый компот…» – вот что было записано у нее в тетради.

Во время четвертого урока – у них как раз была математика – Гретхен сообразила, что продуктовые магазины в двенадцать закрываются на большой перерыв, а значит, она точно не успеет ничего купить – уроки заканчиваются позже. «Все остальное ладно, но кошачий корм нужно обязательно купить! – подумала она. – Если я приду с пустыми руками, Зеппи, этот прожорливый котяра, устроит трам-тарарам! Он уже с утра остался полуголодным – мяса едва хватило на полпорции, а теперь наверняка ходит там, ноет, терзает маму своим жалобным мяуканьем и обдирает ножки у ее кровати. Нет, Зеппи до трех часов, когда откроются магазины, точно ждать не может!»

В классе было довольно тихо. Учитель решал на доске уравнение с тремя неизвестными. Два неизвестных в результате хитрых манипуляций уже сократились. Ученики – все, кроме Сабины, которая, скучая, ковырялась в носу и смотрела в окошко, – старательно записывали решение, поглядывая на доску.

Гретхен поднялась и сказала:

– Простите, господин профессор!

Учитель обернулся.

– Что-нибудь неясно? – На лице его читалось удивление. Обычно Гретхен Закмайер все схватывала на лету.

– Простите, господин профессор, – сказала Гретхен. – Но мне нужно ненадолго выйти. Мяса купить.

Учитель не поверил своим ушам.

– Что тебе нужно? – переспросил он.

– Мяса купить, – повторила Гретхен.

– Ты в своем уме? – поинтересовался учитель.

Все перестали писать и отложили ручки. Даже Сабина оторвалась от созерцания облаков на небе. Намечалось явно что-то интересненькое!

– Я в своем уме! – ответила Гретхен. – Но у меня дома все больны. А коту нужен корм. А магазины сейчас закроются! Я быстро сбегаю и через несколько минут вернусь!

– Исключено! – отрезал учитель. – Это что же будет, если у нас тут все разбегутся по своим делам?!

– Но никто разбегаться не собирается! – подал голос Флориан Кальб.

– Я не имею права освобождать учеников от занятий! – заявил учитель.

– Отпустить человека на несколько минут в мясную лавку вовсе не значит освободить его от занятий! – высказалась Сабина.

– Если тебе нужно уйти, – сказал учитель, – ты должна об этом сообщить директору, и он, если сочтет необходимым войти в твое положение, даст тебе освобождение. Только при наличии такого официального разрешения ты имеешь право уйти с занятия.

Гретхен посмотрела на часы.

– Но, господин профессор, это займет кучу времени! Пока я к директору пойду, мясная лавка уже закроется!

– Ну что я могу поделать? Закроется так закроется! – спокойно проговорил учитель и повернулся к доске.

Гретхен заколебалась. Попробовать упросить его? Или смириться? Или просто взять и уйти?

– А еще гуманитарная гимназия называется! – возмутилась Габриэла. – Никакого гуманизма! У цепного пса свободы больше, чем у нас!

– Верно, – согласилась Гретхен и, с благодарностью кивнув Габриэле, достала кошелек и вышла из класса.

Тринадцать минут спустя, запыхавшаяся, но довольная, она вернулась на место с покупкой под мышкой. Одноклассники встретили Гретхен уважительно-восхищенными взглядами. Учитель никак не отреагировал на ее появление.

– Он сказал, что не оставит такое без последствий! – прошептала Урсула № 1, повернувшись к Гретхен, когда та уселась на свое место.

– Нажалуется на тебя директору! – добавила Урсула № 2.

– Ничего, уж как-нибудь она это переживет! – громко изрекла Габриэла.

Гретхен действительно благополучно пережила этот инцидент, и ее несанкционированный поход за мясом все-таки остался без последствий – то ли потому, что математик передумал жаловаться директору, то ли потому, что сам директор – по забывчивости или намеренно – оставил мясную историю без внимания. Во всяком случае, Гретхен никуда не вызывали – ни к классному руководителю, ни к директору, – что не прошло незамеченным среди одноклассников. Некоторые из них, конечно, не смогли удержаться от злобных комментариев по этому поводу.

– Вот так всегда! – в пятницу сказал Александр Андерле прямо в глаза Гретхен. – Отличницам все сходит с рук! Попробовал бы я отправиться посреди урока за мясом для кота – такой бы хай подняли!

У Гретхен не было сил, чтобы поставить Александра Андерле на место или хотя бы показать ему язык, – настолько она измоталась за эти дни, в одиночку обихаживая домашний лазарет. Особенно тяжело приходилось ночью, а таких ночей у нее уже было три: Магда и Пепи постоянно будили ее – одной холодно, другому жарко; одна хочет пить, другого тошнит; одной нужно срочно в туалет, другому страшно. И Гретхен, охраняя покой мамы и Мари-Луизы, которые еще температурили, всякий раз подскакивала и мчалась к малышне: одну накрывала одеялом, другого, наоборот, раскрывала; одну провожала в туалет, другому приносила чай и гладила по головке, объясняя, что привидения бывают только в сказках, а урчание доносится из батарей.

В пятницу у Магды с Пепи уже не было температуры, и мама с Мари-Луизой чувствовали себя немного лучше – так, по крайней мере, они утверждали.

– Ах, Гретхен! Что бы мы без тебя делали! – сказала Мари-Луиза, лежа в постели.

– Ангел, а не ребенок! – поддакнула мама с соседней кровати. – Уж не знаю, за что мне досталось такое сокровище!

От таких похвал Гретхен размякла и тоже прилегла. У нее болела голова, ей было как-то зябко, и в ногах ощущалась непривычная слабость. Она так устала, что даже не стала раздеваться и рухнула в чем была.

– Похоже, теперь и наше сокровище свалилось! – донесся как будто сквозь туман голос Мари-Луизы. Это было последнее, что услышала Гретхен, прежде чем провалилась в сон, мысленно дав себе команду проснуться ровно в четыре, чтобы успеть сходить в магазин и закупить продукты на выходные.

Проснулась она в семь. Голова все еще болела, но озноб прошел. Теперь, наоборот, ей было страшно жарко. Гретхен хотела было встать, но не смогла – ноги подкашивались. Кое-как ей все-таки удалось вылезти из постели.

– Вот засада! – пробормотала Гретхен и, слегка покачиваясь, мелкими шажками, как какая-нибудь модница на шпильках, двинулась в направлении гостиной.

Там ей открылась удивительная, ласкающая взор картина: мама сидела закутанная в одеяло в кресле-качалке и прихлебывала чай, Мари-Луиза обосновалась в «телевизорном» кресле с котом Зеппи на коленях, Магда и Пепи расположились на диване. Вся компания внимательно слушала Хинцеля, который, устроившись на краешке дивана, читал вслух «Сказку о Фридере и Катерлизхен»[9].

– Как ты себя чувствуешь, сокровище мое? – спросила мама.

– У сокровища температура, по глазам видно! – сказала Мари-Луиза.

– Тихо вы! – прикрикнула Магда.

– Читать! – скомандовал Пепи.

Гретхен опустилась на пол возле кресла-качалки и положила голову маме на колени.

– Читай дальше, Хинцель! – попросила Гретхен.

Мама погладила Гретхен по голове.

– «Ой, не могу больше дверь на спине держать!» – пропищала сидевшая на дереве вместе с мужем Катерлизхен голосом Хинцеля.

– «Не можешь – бросай вниз!» – пробасил сидевший на дереве вместе с женой Фридер голосом Хинцеля. – Бросила Катерлизхен дверь вниз, а разбойники испугались и убежали, оставив все свои пожитки. И горшок с золотом тоже.

Хинцель закрыл книгу.

– Чушь собачья! – пробурчала Магда. – Кто полезет на дерево с тяжеленной дверью на спине?!

– Но это же сказка. В сказках и не такое бывает! – с важным видом изрек Пепи.

– Сказки твои глупые! – ответила ему Магда.

– Сама ты глупая! – возмутился Пепи.

– А дверь была из пенопласта! Легкая! – примирительно сказал Хинцель.

– Да пенопласта тогда и в помине не было! – не дала себя сбить с толку Магда.

– В сказках все бывает! – возразил Хинцель.

– Нет, нет, нет! – заверещала Магда.

– Да, да, да! – закричал Пепи.

Слушать эти вопли и визги Гретхен было мучительно. Каждое слово отдавалось у нее в голове, как будто кто-то забивал молотком гвозди в череп. И свет больно резал глаза.

– Почему вы меня не разбудили? – спросила Гретхен маму. – Я же собиралась в магазин. Купить продуктов на выходные. Ведь завтра суббота. А когда я приду из школы, все уже будет закрыто!

– У тебя грипп! Какие магазины?! – ответила мама. – И в школу завтра я тебя не пущу. Хинцель уже всё купил. Так что не пропадем.

– Ну, тогда я пойду лягу, – сказала Гретхен и попыталась подняться с пола, но чуть не рухнула от слабости. Хинцель бросился ей помогать.

– Ой, Гретхен-конфеткин! – мягко проговорил он, поддерживая Гретхен. – Да ты вся горишь! Как печка на Рождество! Может, ей компресс на грудь поставить? – спросил он, обращаясь к маме. – Компресс хорошо сбивает температуру!

Мама с сомнением покачала головой, зато Мари-Луиза сразу поддержала эту идею, сказав, что натуральные компрессы в тысячу раз лучше всяких жаропонижающих таблеток. Она объяснила Хинцелю, где у нее лежат старые простыни, которые можно пустить на такое дело.

Гретхен терпеть не могла компрессы! Она хорошо знала это неприятное ощущение, когда ты горишь, а тебе прилепляют на грудь холоднющую мокрую тряпку!

– Нет, нет, нет! Ни за что! – решительно запротестовала она. – Не дам я себе делать компрессов! Ни за какие коврижки!

– Не валяй дурака! – строго сказал Хинцель.

Он отвел ее в комнату, сел на краешек кровати и потянулся к Гретхен, чтобы помочь ей раздеться.

Гретхен продолжала ныть:

– Не хочу, не буду! Не надо мне никаких компрессов, а то я умру!

– Руки вверх! – скомандовал Хинцель, намереваясь стянуть с Гретхен свитер.

– Нет, Хинцель! Правда! От компресса у меня инфаркт будет! Прошу тебя! – причитала Гретхен.

– Так, теперь давай попу поднимай! – продолжал распоряжаться Хинцель. Он ухватился за низ джинсов и стянул их одним движением. – Где у нас ночная рубашка? Или мы спим в костюме Евы, опрыскав себя «Шанель № 5»? – игриво спросил Хинцель.

Но Гретхен было не до шуток. Она покачала головой в знак того, что она спит без всяких рубашек и духами не опрыскивается. Хинцель ее мотания головой не понял и принялся искать по комнате рубашку. В какой-то момент он открыл створку шкафа. Там, на внутренней стороне дверцы, был приклеен лист А4 с фотографией Флориана Кальба. Хинцель внимательно изучил его колгейтовскую улыбку, кудри как из рекламы шампуня, нос ценителя дорогих ароматов и взгляд бесстрашного рекламного ковбоя, после чего пробормотал себе под нос «ну-ну!» и затворил дверцу.

У Гретхен не было сил ничего объяснять Хинцелю – она думала только о том, как спастись от проклятого компресса. В другой ситуации она просто рассказала бы ему все как есть. Габриэла смеха ради прилепила ей на шкаф эту картинку, сказав:

– У каждого заводского работяги в раздевалке, в шкафчике, висит какая-нибудь шикарная девица! Ты у нас тоже вкалываешь с утра до ночи, значит, и тебе положен журнальный красавец!

Сегодня Гретхен было не до объяснений. Она натянула одеяло до самого подбородка и перешла к решительной обороне.

– Если ты подойдешь ко мне с этим компрессом, Хинцель, я с тобой больше не буду разговаривать! Никогда! Понял? Я не шучу! – пригрозила она.

– Хинцель, брось! – крикнула мама из гостиной. – Наше сокровище терпеть не может грудных компрессов! С детства! Хоть режь ее – бесполезно!

Гретхен почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Она расплакалась. Уткнувшись в подушку, Гретхен тихонько всхлипывала, думая о том, как это, наверное, по-дурацки выглядит со стороны. Почему она плачет, она и сама не знала, хотя была уверена, что имеет полное право дать волю слезам.

Хинцель присел на корточки возле кровати.

– Гретхен-конфеткин, ну не хочешь грудной компресс, давай хотя бы уксусные обертывания на ноги сделаем! Или уксусные обертывания ты тоже не переносишь?

– Нет, на ноги – пожалуйста! – проговорила сквозь всхлипы Гретхен.

– Ну и отлично! – Хинцель легонько погладил ее по щеке. – Моя бабуля-баронесса утверждает, что уксусные обертывания ничуть не хуже!

Полчаса спустя довольная Гретхен уже лежала с обмотками на ногах – от уксуса по всей комнате распространился кисловатый запах. Хинцель сидел рядом.

– Вот не знал, что ты можешь быть такой капризной! – сказал он.

– Ничего я не капризная! – ответила Гретхен. – Просто эти грудные компрессы ассоциируются у меня с насилием. Вечно родители, не спрашивая, ставили мне компрессы, а я не могла воспротивиться. Возьмут, шлепнут на грудь ледяную тряпку и замотают, как куклу. Хоть криком кричи – бесполезно! Ты полностью в их власти!

Хинцель протянул Гретхен стакан с какой-то розовой жидкостью.

– На, выпей! – сказал он. – Тут все витамины, от «А» до «Я». И очень много витамина C!

Гретхен взяла стакан в руки и послушно все выпила. Напиток отдавал какой-то химией – так пахнут растворимые таблетки.

– А как ты у нас вообще оказался? – спросила Гретхен. Хинцель еще ни разу не заходил к ней домой. Если бы не затуманенная голова, Гретхен уже давно задала бы этот вопрос – неожиданное появление Хинцеля было все-таки событием.

– Соскучился без тебя, вот и пришел! – с улыбкой ответил Хинцель. – Просто ты целую неделю не появлялась в «Ваксельбергере», и я затосковал. «Ну что за жизнь?» – подумал я и позвонил тебе. А твоя мама сказала, что вы все разболелись, тогда я ноги в руки и к вам – решил, что, может, на что сгожусь.

– Очень мило с твоей стороны, – пробормотала Гретхен, взяла Хинцеля за руку и тут же заснула.