в которой у Гретхен, рассчитывавшей спокойно провести субботний денек, все идет вкривь и вкось и она узнает удивительные детали, касающиеся удивительного открытия, сделанного ею в пятницу

Каждую субботу Гретхен после школы отправлялась вместе с Гансиком к папе. Для Гретхен это был папин день. Бывало, она оставалась у отца до вечера воскресенья. А иногда даже приходила Магда. Но это случалось только тогда, когда она была в ссоре с Пепи. Если же у них все было в порядке, то Магда ни за что не желала расставаться с Пепи ни на минуту – их было не разлучить! А поскольку папа, со своей стороны, решительно отказывался «пасти» сына Мари-Луизы, которого иначе как «ужасным ребенком» не называл, то он лишался и общения со своей любимой Магдусей.

Гретхен благополучно отсидела четыре скучных урока, которые скрасило только то, что они с Габриэлой все время упражнялись в чтении по губам. Габриэла недавно откопала на блошином рынке среди пыльных завалов старых книг «Пособие для учителей, работающих в спецшколах для глухонемых». Подруги быстро освоили азы и даже поднаторели в этом деле благодаря усиленным тренировкам. Простые сообщения они могли уже передавать друг другу без особого труда. Правда, для полноценных подсказок усвоенных навыков пока не хватало.

В двенадцать прозвенел спасительный звонок, и Гретхен побежала за Гансиком, но на пути возникло непредвиденное препятствие – Флориан Кальб.

– Пупсик мой, не сходить ли нам сегодня в кинишко? – спросил он.

– Ты же знаешь, у меня сегодня «родительский день». Я у папы! – не без досады ответила Гретхен.

Флориан предложил перенести поход в кино на воскресенье. Он по-хозяйски положил Гретхен руку на плечо, притянул ее к себе и нежно проворковал:

– Для тебя, дорогая, у меня всегда время найдется!

Гретхен не хотелось договариваться заранее.

– Что там будет завтра, я не знаю, – уклончиво сказала она. – Может, мне захочется идти в кино, а может, и нет.

Она милостиво разрешила Флориану позвонить ей завтра утром.

– Только умоляю, не раньше половины десятого!

– А куда звонить-то? Ты где будешь – у папы или у мамы? – решил уточнить Флориан.

Гретхен сказала, что сама еще не знает и потому лучше попробовать и туда, и туда.

– Ну, тогда до завтра, пупсик! Целую в пузико! – небрежно бросил Флориан уже на ходу, отцепившись от Гретхен.

Гретхен была вне себя от ярости. Флориан, взявший за привычку прощаться с ней таким дурацким образом, нарочно произнес эту фразочку так громко, чтобы все в классе слышали.

– Придурок! – сказала Гретхен и постаралась, чтобы все в классе услышали и ее реплику.

Гретхен выскочила в коридор и тут же наткнулась на учительницу музыки.

«Только не это!» – подумала она, надеясь незаметно проскочить мимо почтенной дамы. Но не тут-то было.

– Закмайер! Наконец-то! – воскликнула учительница и ухватила Гретхен за рукав. – Тебе разве не передали, что я хочу с тобой поговорить? Я уже раза три просила сообщить тебе об этом!

Гретхен покачала головой и изобразила удивление. Хотя Отто Хорнек ей многократно говорил, что «старушка певичка», как он называл учительницу музыки, желает с ней побеседовать и просит зайти в учительскую. Гретхен прекрасно знала, о чем с ней хочет побеседовать учительница, и всячески противилась встрече, потому что певичкина затея ей категорически не нравилась. А затея сводилась к тому, чтобы заманить ее в церковный хор. Дело в том, что у Гретхен был чистейший ангельский голос, который учительница высоко ценила. Гретхен очень любила петь. Но она как-то с трудом представляла себя в церковном хоре.

– Я спросила родителей, – сообщила Гретхен учительнице, – но они не разрешили мне ходить в хор, потому что на выходных мы ездим к бабушке, за город. Мне тогда придется оставаться одной, ведь хор поет по воскресеньям, но я для этого еще мала, говорят они, – для того чтобы одной оставаться дома, а не для пения, конечно! – протараторила Гретхен и даже не покраснела.

Ей было нисколько не стыдно за свою мелкую ложь. Ведь не могла же она обидеть старушку и прямо сказать ей, как относится к пению в церковном хоре.

Учительница с грустным видом отпустила Гретхен, и та помчалась к Гансику в класс. Дверь была открыта. В классе были только Гансик и Михи Фройденталер. Гретхен притаилась.

– Не, сегодня никак не могу! – услышала Гретхен голос брата. – У нас сегодня Гретхен. И папа хотел сходить на какую-то выставку ковров!

– Но мы должны! – возражал Михи Фройденталер. – У нас же совсем нет информации о выходных! Одному мне не справиться!

Гретхен вся обратилась в слух и придвинулась поближе.

– Встречаемся ровно в три! На остановке десятки! – раздался голос Фройденталера.

Что ответил на это Гансик, Гретхен уже не уловила, потому что в коридоре появился сторож. Громко насвистывая бодрую мелодию, он со страшным грохотом катил перед собой двухколесную тележку с мусорным бачком. Сторож притормозил возле класса Гансика и, оставив тележку перед входом, отправился внутрь собирать мусор.

– Эй, Закмайер! – пробасил он, заходя в класс. – Тебя сестра ждет!

Гансик тут же высунулся из дверей.

– Давно ждешь? – с тревогой спросил он Гретхен.

– Не, только подошла, – соврала та.

Гансик облегченно вздохнул.

По дороге домой Гретхен все хотела спросить брата, куда это они с Фройденталером сегодня собрались и почему он что ни день разъезжает на автобусе 10а, но не решилась, сочтя, что подобные расспросы будут выглядеть все-таки бестактно и неделикатно. Может, у него действительно подружка завелась. Но это предположение Гретхен сама же и отмела, во-первых, потому что оно никак не вязалось с загадочными словами Фройденталера об «информации о выходных», а во-вторых, достаточно было взглянуть на Гансика, чтобы понять: у такого подружки быть не может! Тринадцатилетние мальчики, пользующиеся успехом у девочек, выглядят совсем иначе!

Размышляя об этом, Гретхен исподволь разглядывала Гансика. Неутешительные наблюдения повергли ее в уныние, и ей стало жалко брата. Конечно, он всегда был толстым, но раньше он выглядел таким здоровым, налитым толстячком, у которого жир равномерно распределялся по телу. Теперь же он стал каким-то дряблым, у него появились двойной подбородок и отвислый живот. Даже уши стали толстыми. И если приходилось пройти чуть больше обычного, он уже начинал пыхтеть и задыхаться. А если идти нужно было совсем долго, то он стирал себе ляжки в кровь – за последний год они у него стали такими толстыми, что при каждом шаге терлись друг о дружку. И куда подевались его чудесные пронзительно-голубые глаза с длиннющими черными ресницами? Между нависшим лбом и одутловатыми щеками их было просто не увидеть!

К такому мальчику, считала Гретхен, нужен особый, нежный подход, и назойливые вопросы в данном случае, решила она, будут совершенно неуместны.

Они шли домой, обмениваясь короткими односложными репликами. Гретхен было холодно. А Гансику хоть бы что: пальто нараспашку, шарф в кармане. Он даже, кажется, немного вспотел.

– Куда ты так несешься! – проговорил Гансик, отдуваясь.

– Пардон, – Гретхен постаралась совсем сбавить темп.

– У меня на ногах четыре мозоли! – сообщил Гансик.

Гретхен сделала вид, что поверила. Она понимала, что Гансику, с его-то характером, едва ли хочется признаваться в своей слабости и что для него, наверное, даже скорость в четыре километра в час уже перебор. Не понимала она только одного: зачем придумывать такие дурацкие отговорки? А что, если она захочет дома посмотреть на его несчастные мозоли? Что тогда? Скажет, что за две минуты все зажило? Растворилось?

Почти у самого дома они столкнулись с Сибиллой. Та стояла возле витрины парфюмерного магазина и с восхищением разглядывала разные розовые коробочки, флакончики, тюбики и прочую красоту.

– Привет, старушка! – поприветствовала ее Гретхен и слегка хлопнула по плечу.

Сибилла от неожиданности испуганно вздрогнула.

– Я думала, ты прямо помираешь от гриппа и борешься с грудным кашлем, сопровождаемым приступами удушья! – с хитрой усмешкой проговорила Гретхен.

Сибилла скорчила гримасу.

– Официально – борюсь не покладая рук! – ответила она. – Пришлось отмазываться от зачета по физике. Толком не подготовилась и точно схватила бы пару! А мама сказала, что пропускать один день – подозрительно. Нужно хотя бы еще пятницу с субботой прихватить!

Гретхен понимающе кивнула.

– Но в понедельник я уже появлюсь! – сказала Сибилла. – Хотя, признаться, без школы я не скучаю!

Потом Сибилла спросила, не пропустила ли она чего интересненького. Гретхен успокоила легкомысленную прогульщицу: ничего выдающегося за время ее отсутствия не произошло.

– Вот тупая курица! – пробурчал Гансик, когда они попрощались с Сибиллой. – Из-за какого-то зачета пропускать школу!

– А что в этом такого? – рассмеялась Гретхен. – Подумаешь! Обычное дело.

– И мамаша тоже хороша! Покрывает такое безобразие! – в голосе Гансика слышалось искреннее возмущение.

– Ты что, сдурел? – Гретхен не могла скрыть удивления. – Ты, что ли, никогда не оставался дома, когда дело пахло керосином?

– Я?! Никогда! – отрезал Гансик.

– Но Гансик… – Гретхен снова рассмеялась и собралась уже напомнить брату о многочисленных записках от родителей с просьбой разрешить учащемуся Закмайеру ввиду болезни остаться дома, но Гансик на это только тряс головой и сердито твердил:

– Ничего подобного не было! Чистое вранье!

Встретив такое сопротивление, Гретхен решила оставить эту тему.

Папа, в красном фартуке и с засученными рукавами, уже встречал их на лестнице, стоя в открытых дверях. Наверное, пыхтение Гансика слышно было даже в кухне.

– Обед готов! – провозгласил он бодрым голосом и обнял дочь.

Он прижал ее к своему отеческому сердцу с такой силой, что Гретхен чуть не задохнулась. Она замерла, уткнувшись носом папе в мягкую грудь, от которой вкусно пахло гуляшом.

– Умираю от голода! – сообщил Гансик.

Папа высвободил Гретхен из своих объятий и помчался в кухню.

– Я лучший в мире специалист по разморозке! – прокричал он оттуда. – Сегодня у нас суп из спаржи, гуляш с макаронами, а на десерт – сладкие клецки с начинкой!

«Боже милостивый, дай мне силы переварить столько калорий!» – подумала Гретхен. С тех пор как они с мамой переселились к Мари-Луизе и похудели, Гретхен с трудом справлялась с традиционным закмайеровским меню. Но обижать «лучшего в мире специалиста по разморозке» ей не хотелось, и она, собравшись с духом, приступила к еде.

Папа с наслаждением уплетал за обе щеки, его пышные усы ритмично подрагивали в такт жевательным движениям и постепенно обрастали разными мелкими крошками: спаржи, лука, морковки, мяса. А положив на себе на тарелку клецку и посыпав ее маком с сахарной пудрой, он и вовсе пришел в состояние неописуемого восторга, о чем свидетельствовали слетавшие с его уст тихие охи и ахи, какие можно услышать, например, от человека, пораженного красотой невероятно романтического заката. Но тут взгляд папы упал на стоявшее посередине стола блюдо.

– Все, конечно, хорошо, сынок, – сказал он, – но все же нельзя быть таким обжорой!

– Да это у меня всего-навсего вторая клецка! – прочавкал Гансик.

– Не вторая, а четвертая! – поправил папа строгим голосом.

– Ничего подобного! Вторая! Клянусь! – твердил свое Гансик, давясь клецкой.

– Всего было шесть штук! – не отступал папа. – Одну взял я, одну – Гретхен, а куда остальные подевались? Ты слопал! Больше некому!

– Нет, я съел две! – не сдавался Гансик.

Папа побагровел. Ничего хорошего это не предвещало – у папы настроение менялось быстро.

– За кого ты меня держишь?! – взревел он. – Я их лично делал! И знаю, сколько их было! Шесть! – Для пущей убедительности папа показал на блюдо, на котором отпечаталось шесть липких кругляшков. – Вот, смотри! Раз, два, три, четыре, пять, шесть! – пересчитал их папа.

– А я съел только две! – упорствовал Гансик.

– Ты меня с ума сведешь! – папа шваркнул вилку с ножом на стол.

Гансик поднялся, взял свою тарелку и пошагал в кухню.

– Ну честное слово, я больше не брал! – жалобно проговорил он на ходу.

Папа посмотрел ему вслед и вздохнул. Потом он снова вооружился вилкой с ножом и принялся доедать свою клецку.

– Вот теперь у нас так все время! – пожаловался папа. – Ест, ест без конца и не признаётся! В понедельник после работы я купил целую палку салями, а во вторник вечером, когда захотел сделать себе бутерброд, смотрю – а колбасы-то уже и нет. Спрашиваю его, а он говорит, что никакой салями не видел! И глядит такими честными глазами, что я уже и сам засомневался. Подумал, вдруг я эту колбасу в магазине просто забыл. Пошел даже в багажнике пошарил, не закатилась ли. – Папа отложил вилку с ножом в сторону и принялся задумчиво теребить усы. – А в четверг звонит мне на работу эта Мюллер и сообщает, что больше не желает у нас убирать, потому что, дескать, одно дело убирать, когда у людей обычная грязь, а другое – когда у них авгиевы конюшни. Сказала, что нашла у Гансика под кроватью два хвостика от салями, кучу хлебных корок и восемь пустых банок из-под кока-колы!

Папа откинулся на стуле и посмотрел на Гретхен, как будто ожидая от нее какого-то объяснения всем этим странностям, а еще лучше – готового решения проблемы.

– А что, Мюллер действительно уволилась? – поинтересовалась Гретхен.

– Да нет, звонила, просто чтобы пожаловаться! – сказал папа и небрежно махнул рукой, давая понять, что эта сторона дела его совершенно не волнует. – Плевать мне на нее! Подумаешь, найду другую! А вот что с Гансиком делать – ума не приложу! Это ведь ненормально!

– Похоже, еда для него как наркотик, – предположила Гретхен. – Такая вот болезненная зависимость!

– Точно! – закивал папа. – У него и ломки бывают, если не получит своей дозы! – Папа наклонился к Гретхен и зашептал: – Знаешь, он может прийти из школы, взять банку с вареньем и всю съесть! Без ничего! Пришлось мне все варенье отправить в кладовку, а кладовку запереть на ключ. Глупо, конечно, с моей стороны, но ничего лучшего я не придумал.

– Ничего не глупо! – сказала Гретхен. – Я бы тоже на твоем месте так сделала!

Папа пододвинулся еще ближе и совсем понизил голос:

– Представляешь, он взломал кладовку! Стамеской!

– Да ты что?! – ахнула Гретхен.

– Да! – подтвердил папа.

– Невероятно! – воскликнула Гретхен.

Папа горестно вздохнул, но уже через секунду взял себя в руки, сделал веселое лицо и бодро проговорил громким голосом так, чтобы Гансик слышал:

– Ну что ж! Поели, теперь убираем со стола и пойдем приобщаться к культуре!

Гретхен собрала посуду и загрузила ее в посудомоечную машину. Папа снял фартук, раскатал рукава, повязал галстук и надел пиджак. Потом он подошел к дверям комнаты Гансика и постучал.

– Мы готовы! Все на выход! – прокричал он.

Гансик не отзывался. Тогда папа решил заглянуть в комнату, но дверь оказалась заперта изнутри.

Папа опять постучался и позвал Гансика, призывая его присоединиться к ним. Но и на это никакой реакции не последовало. Через какое-то время из комнаты донесся слабый голос:

– Я не пойду! Мне плохо!

– Ну что ты строишь из себя обиженного?! Хватит валять дурака! – начал уже выходить из себя папа.

Опять повисла пауза.

– Оставьте меня в покое! Не хочу никого видеть! – отозвался наконец Гансик.

– Не хочешь – как хочешь, – буркнул папа и добавил уже своим обычным голосом, обращаясь к Гретхен: – Ну ладно, тогда мы пойдем вдвоем.

Гретхен кивнула – она ничего не имела против такого плана.

После того как Гретхен с мамой и Магдой переехали к Мари-Луизе, папа завел себе новую машину – большой черный «ровер».

– А все-таки странно, – сказала Гретхен, пристегиваясь, – когда мы жили вместе, мы ездили в «мини», как селедки в бочке, а теперь, когда вы с Гансиком остались вдвоем, ты купил себе гигантскую тачку.

– На «мини» настаивала твоя мать, – отозвался папа. – Твоя мать соглашалась ездить только на экономичной машине и говорила, что ни за что не расстанется с этой консервной банкой, пока она не развалится!

– Что ты заладил: «твоя мать», «твоя мать»… – не без раздражения заметила Гретхен. – Звучит глупо!

– А как мне ее прикажешь называть? Моя жена? – язвительно спросил папа и громко посигналил водителю, который, по его мнению, нарушил правила на повороте.

– Можно обойтись просто именем – Элизабет! – буркнула Гретхен. – К тому же вы, кажется, пока не развелись Значит, она все еще твоя жена!

– Да, пока не развелись!..

– Ну а почему ты не отдал тогда «мини» маме? – спросила Гретхен.

– Потому что я не благотворительное общество! – ответил папа. – Достаточно того, что я взял на себя ее содержание на все время учебы. Еще не хватало платить ей за бензин, страховку и ремонт! Нет уж, дудки! Дай ей волю, она выпотрошит меня, как рождественского гуся!

– Не смей так говорить о маме! – возмутилась Гретхен.

– Ну извини, – процедил сквозь зубы папа.

Дальше они ехали молча и почти до самого Музея прикладного искусства, где проходила выставка китайских ковров, не проронили ни слова. Только когда папа стал искать место, где припарковаться, разговор как-то сам собой снова возобновился. Сначала папа немного повозмущался из-за отсутствия парковочных мест, потом поругал вредных полицейских, которые придираются ко всякому пустяку, и наконец спросил:

– Как ты думаешь, Гансику действительно стало плохо? Хотя, конечно… если так объедаться…

– Ничего ему не плохо! – перебила Гретхен. – Просто он договорился с Фройденталером встретиться в три часа. Я сама слышала. Случайно.

– Нет, ну это вообще уже ни в какие ворота! – взъярился папа. – Я положу этому конец! Вот увидишь! И вообще… Этот Фройденталер – такого поганца еще поискать надо! Отвратительный тип!

– Папа, смотри, вон дырка! – Гретхен показала на свободное место между двумя машинами у обочины, но папа проигнорировал ее и, поддав газу, рванул в сторону дома.

Гретхен уже сама пожалела о том, что выдала Гансика, сообщив папе о намеченной встрече. Она не думала, что отец так разойдется, и считала такую реакцию сильно преувеличенной. Папа же всю дорогу ругался без остановки:

– Плохо ему, видите ли! Скажите, пожалуйста! Приспичило встречаться с Фройденталером! Ни раньше ни позже! Раз в неделю мы собираемся почти всей семьей, а ему хоть бы хны! Променять семью на какого-то мерзопакостного Фройденталера, с которым он и так каждый день видится в школе! А главное, ведь ни за что не призна́ется! Он все время выкручивается и врет! Постоянно! Жрет и врет, врет и жрет!

Папу заклинило: он без конца повторял одно и то же. Гретхен, проклиная себя за длинный язык, молча сидела рядом с ним и молила бога, чтобы, когда они приедут, Гансика не было дома. А вечером, когда Гансик вернется, папа уже остынет. Если же Гансик еще не ушел, то скандала не миновать!

Гансика дома не было. Дверь в его комнату стояла нараспашку, кровать была нетронута. Значит, он даже не ложился, хотя любил прикорнуть после обеда. Тихий час был для него делом святым. Только с недавних пор он добровольно пропускал дневной сон – по субботам, когда Гретхен приходила в гости.

– Ну и что теперь? – спросила Гретхен.

– Что-что… Ничего! – буркнул папа. – Буду ждать, когда он явится! И потребую объяснений: почему он сначала изображает умирающего лебедя, а потом мчится встречаться с Фройденталером!

– И что это даст? – Гретхен явно сомневалась в пользе такого допроса.

Папа, похоже, тоже не вполне был уверен в том, что поступает правильно. Во всяком случае, он ничего не ответил и ушел в комнату, которая называлась у него кабинетом.

Гретхен осталась в гостиной. Настроение было хуже некуда. Она, конечно, сочувствовала бедному Гансику, и загнанного в угол папу ей тоже было жалко, но еще больше она жалела себя: так бездарно провести субботу! Уж лучше бы пошла в кино с Флорианом!

Гретхен встала и направилась в детскую, которую они раньше делили на троих и которая теперь целиком и полностью принадлежала Гансику. Она села на краешек своей кровати и прислушалась: не шевельнется ли в душе ностальгическое чувство? Но никакого отзвука в душе знакомая обстановка не вызвала. Может быть, все дело в спертом воздухе? Гретхен подошла к окну и открыла его. Снаружи хлынул холодный воздух, и ветром с письменного стола сдуло бумажки, которые теперь разлетелись по всей комнате. Пришлось закрыть окно. Гретхен принялась собирать разлетевшиеся листы. Одни из них были с упражнениями по математике, другие – чистые, но большая часть имела крайне странный вид: они были исписаны загадочными фразами, явно накарябанными левой рукой. Взяв один такой лист, Гретхен кое-как разобрала кривые буквы и прочитала:

НАМ ИЗВЕСТНО,

ГДЕ ВЫ БЫЛИ В ПОНЕДЕЛЬНИК В 18 ЧАСОВ.

Гретхен стала перебирать листы; надписи были разные:

ПРЕКРАТИТЕ! МЫ ВСЁ О ВАС ЗНАЕМ!

ЕСЛИ ВЫ НЕ ОСТАНОВИТЕСЬ, МЫ ВСЁ РАССКАЖЕМ ВАШЕЙ ЖЕНЕ!

Гретхен насчитала около дюжины таких записок. Она собрала их в стопку, села на кровать и углубилась в чтение. С бьющимся сердцем девушка перечитывала их снова и снова, потом поднялась, положила всю пачку на письменный стол, придавила стеклянным пресс-папье, вышла в коридор, набрала номер Флориана Кальба и сообщила, что планы изменились и она готова пойти с ним в кино сегодня. Флориан был на седьмом небе от счастья и спросил, как она относится к «Касабланке»[6]. Этот фильм Гретхен смотрела уже раз пять, но все равно согласилась. Какая разница, если все равно ничего не увидишь? Все походы в кино с Флорианом протекали одинаково: одна сплошная возня – то дашь ему руку, то отнимешь, то хлопнешь по руке, чтобы не забывался, то погладишь, чтобы не обижался, то дашь себя поцеловать, то отпихнешь. И так весь фильм.

Гретхен приняла предложение: пусть будет «Касабланка». Два часа в компании с Хамфри Богартом и Флорианом, телячьи нежности и сладкая мелодия «Сыграй это снова, Сэм», – это то, что сейчас ей было просто жизненно необходимо.