Тикали часы.

Глаза Шацкого светились уже непомерным, ничем не сдерживаемым интересом. Остатки испуга окончательно исчезли, и теперь Йозеф, устроившись поудобнее на кровати, даже не думая слезать с нее, напоминал зрителя, который занял лучшее место в партере.

Инженер Адам Вишневский, такой же, как во время первой их встречи — статный пан в темном костюме, круглой шляпе с чуть загнутыми вверх полями, элегантно подстриженной бородкой и полоской усов, — неспешно начал стягивать черную тонкую перчатку с правой руки.

— Мы не перед судом, пане Кошевой. Сами сказали — никто никому не судья, кроме Господа Бога. Тем более, мы не перед Божьим судом. И вы не прокурор.

— Верно, пане Адам. Я адвокат. Хоть в данном случае не знаю, кого представляю и кого защищаю.

— То есть я могу не признавать тут, при свидетелях, своей вины?

— Вполне. Однако я, так уж случилось, живу в этой квартире. Следовательно, тут какая-никакая, но моя маленькая крепость. Крыша над головой. Место, где я могу чувствовать себя в безопасности. Вы пришли сюда втайне, без приглашения. Залезли через окно. Раз уж я… мы с товарищем вас разоблачили, хотел бы услышать от вас про намерения. Для чего вы пришли сюда в такое время и таким способом? Когда намерения добрые, уважаемые люди не лазят друг к другу среди ночи в окна.

Сняв правую перчатку, Адам начал стягивать левую. Какое-то время даже отвел от Клима взгляд, погрузившись в процесс. Кошевой ждал терпеливо. Наконец справившись, Вишневский аккуратно сложил перчатки, бережно засунул в карман брюк. Сказал, словно завершив крайне важную работу:

— Не поверите, Климентий.

— Почему же? Попробую.

— Хотел сначала поговорить.

— Все ж таки — сначала? А потом?

— Определился бы по результатам разговора. Мне принесли с посыльным письмо. Аккуратный почерк, несколько коротких предложений. Подписался какой-то доброжелатель, которого я не знаю, но который хочет мне добра. Тот предупреждает: адвокат Кошевой, знакомый мне, узнал о моей причастности к тому, что произошло с Сойкою. И готов поделиться соображениями с пани Магдой Богданович. Я решил повредить вас. Чего бы то ни стоило.

— Вы так сразу поверили анонимной записке?

— Климентий, вы же сами назначили себе цену! Погоня за батяром через весь город, а он лишь похож на того, кто вас обокрал. Настойчивый поиск его сообщника с последующим обнаружением второго трупа. Наконец, вы не производите впечатление физически сильного человека, однако авантюрный склад перевесил — и вы поперлись в преступное гнездо. По доброй воле.

— Все это Магда вам пересказала? Не отвечайте. Она, больше некому. Между вами очень доверительные отношения. Иначе не может быть, если кавалер обсуждает с дамой учение профессора Юнга, а та, далека от подобного, увлеченно слушает и пересказывает другим. У дирекции полиции нет секретов от вдовы Богданович, поэтому она с интересом выслушала подробности всех событий при моем скромном участии.

— Не прибедняйтесь.

— Да ну, я действительно никогда не хотел стать героем. Так иногда складывается: думаешь, как защитить себя, а выходит — чуть не мир спасаешь.

— Вот тут преувеличение.

— Пусть так. Речь все равно не про меня, пане Адам. Вы прочитали анонимное письма, составили условия задачки и решили: кто бы вас не предупредил — я на такое способен. То есть узнал такое, про что не стоит говорить пани Магде. Поэтому вы тут.

— Поэтому я тут, — кивнул Вишневский, взглянул на присутствующего Шацкого и повторил: — Поэтому я тут.

Клим перевел дыхание, готовясь сказать едва ли не самую важную для обоих вещь:

— Магда знает, что у вас есть веская причина убить адвоката Сойку. Вы не один такой, поэтому она вас не подозревала никоим образом. Но сразу заинтересовалась тем случаем. Вдова полицейского немедленно просчитала: всегда ищут, кому выгодно. И решила ненавязчиво взять ход следствия под свой негласный контроль. В полицейском департаменте Львова этому давно не удивляются, поэтому подозрений не возникнет никаких. Далее, пане Адам, только мои предположения. Надеюсь, позволите?

— Прошу очень.

Дернулось веко, но сейчас не так сильно.

— В общем следователю хватало и версии самоубийства, — повел дальше Кошевой, постепенно увлекаясь. — Если бы пани Богданович не присутствовала негласно при нашем со следователем Ольшанским разговоре, не услышала бы моих убийственных, — уголок губ скривила короткая улыбка, — доводов в пользу, если так можно сказать, умышленного убийства. Вот почему Магда вышла на сцену. Тоже расчет — пусть все случится под ее контролем и влиянием. После чего, так себе предполагаю, без задних мыслей пересказала все вам.

— Я вас недооценил.

— А то бы что? А, пане Адасю? Хорошо, не сбивайте, потому что запутаюсь.

— Вас запутаешь…

— Спасибо, — Клим шутливо поклонился. — Итак, пересказала. Вероятно, идея деликатно и в то же время строго предупредить меня, чтобы не крутился под ногами, принадлежала не ей, а вам. И Магда ее охотно поддержала. Потому что на то время ни полиция, ни пани Богданович, ни я не знали про украденные деньги. Скажу больше — никому в голову не приходило, что именно могли украсть душегубы. Про пропавший брегет я узнал случайно. Ну, а потом события стремительно побежали, с убийцей и мотивом наконец определились. Всех все устраивает. Все всем довольны. Магда вздохнула с облегчением. Ведь даже эфемерные подозрения в ваш адрес, не ее, полицейских, этим самым отпадают. И тут — новые, рожденные в голове какого-то Кошевого. Вы суда не боитесь, пане Вишневский.

— Он мне не нужен. Судиться никому не интересно, тем более — по такому поводу, как убийство продажного поганца Сойки.

— Это уже отдельный разговор. Я о другом, поважнее. Суд вы бы пережили, пане Адам. Или по крайней мере общение со следователем, допрос, оправдание. Но вы больше, чем подозрения, следствия, ареста, суда и приговора, боитесь потерять Магду. Она — человек, дорогой для вас не меньше, чем вы для нее. Поэтому, пане Адаме, она опасалась, что вас, пусть в далекой перспективе, могут заподозрить. Если все подтвердится, Магда готова понять вас… — Клим вновь выдержал короткую паузу, глядя Вишневскому прямо в глаза. — Готова понять, пане Адам. Только…

— Что?

— Не готова простить. Для нее, вдовы полицейского, слуги закона, которого уважали даже матерые уголовники, дальше поддерживать теплые отношения с убийцей не будет возможным. Поэтому вы тут. Если бы вы не пришли — я признал бы ошибку, поражение и навсегда выбросил убийство Сойки из головы. Ему все равно, найдут его настоящего убийцу или нет. Я ничего не собирался открывать пани Магде. Мне вообще нужно думать про свое будущее, а не про Сойку, по которому тут никто из порядочных людей не унывает. Вы не знали моих истинных намерений. Пришли по мою душу. Решили взять еще один грех. Передумали?

Адам Вишневский в очередной раз взглянул на Шацкого. Смерив его равнодушным взглядом, неторопливо повернулся, ступил к окну. Сжал кулаки, уперся ими о край подоконника.

— Спасибо. Но почему не передумали убивать Сойку?

Ночной гость замер, глядя перед собой, будто пытался разглядеть что-то в темноте ночи. Не поворачиваясь, молвил:

— У меня была младшая сестра, Ядвига. То есть, — замялся на мгновение, — она есть. Только считайте, что нет. Сейчас лечится на Кульпаркове[53]. Время от времени я забираю Ядзю оттуда, снимаю усадьбу за городом и женщину, которая заботится о ней. Потом, когда состояние ухудшается, снова возвращаю под надзор врачей. Надежда была у всех. Но в конце июня мне сказали: улучшений ждать не стоит. Чтобы удержать хотя бы то, что имеем, Ядзю следует держать в полной изоляции от мужчин. Она не должна их даже видеть. Иначе — приступ, снова интенсивное лечение.

— Это имеет отношение…

— Имеет!

Вишневский порывисто повернулся к Клима. Кулаки не разжимал. Крик вышел резким, Шацкий невольно дернулся.

— Имеет! Прошлой осенью Ядвига решила прогуляться Стрыйским парком. Она любила октябрь, в эту пору всегда сочиняла стихи. Не ахти, но все же годилось для чтения в салонах. На нее напали двое, в сумерках. Вывезли далеко в пригород, поиздевались, и поверьте: произошел редкий случай, когда физическое насилие, телесное надругательство выглядит меньшим злом и, соответственно, меньшим горем. Вряд ли надо объяснять, что Магда приняла активное участие в ускорении розыска тех подонков. Ими оказались молодые члены «Русской народной партии». Именно тогда тех двух торжественно приняли в ряды. Каждому лично пожал руку их вождь, пан Марков. Моя сестра просто попала на глаза, когда оба думали, как бы еще отметить торжественный день, чтобы запомнился на всю жизнь.

— Дайте угадаю. Их защищал Евгений Сойка, верно?

— Защищал и защитил. Цинично воспользовался состоянием Ядвиги. Она узнала обидчиков. И потом так же болезненно реагировала на других предъявленных ей мужчин. В том числе — на самого Сойку. Тут пан Геник постарался, представил во всей красе! А москвофильские газетки начали писать про политические преследования инакомыслящих, провокациях власти, даже устроили шествие с хоругвями. Железных доказательств полиция не смогла собрать, слишком торопились. Единственного, кроме несчастной Ядзи, свидетеля легко купили. И еще — их выпустили вскоре после громкого убийства графа Потоцкого. Нашу власть гораздо больше страшит развитие вашего, русинского протестного движения, чем деяния «Русской народной партии» и подобных организаций. Знаете, почему?

— Нет.

— Потому что москвофилы не просто считаются управляемыми и к ним не относятся слишком серьезно. Наша власть играет на противоречиях, которые давно обострились между этими силами. Поэтому охотнее потрафят пророссийским сообществам — лишь бы те дополнительно давили на желающих найти и построить эту вашу Великую Украину. Видите, политический момент вмешался, без него никак. Только от этого не легче. Не принимаю ни одну из упомянутых сторон, однако пострадал именно я. То, что сделали с моей сестрой, случилось и со мной. Вот такая история. Больше мне нечего вам сказать.

Тикали часы.

Но теперь казалось — будто громче. Каждый звук звоном отражался в ушах.

— Мне так же, — глухо сказал Кошевой.

— Простите?

— Нечего вам на это сказать так же, пане Адам. Кроме того, что уже сказал. Объяснить свой поступок вы смогли себе. Честно говоря, мне тоже. Присутствующий тут отец четырех детей Йозеф Шацкий тоже проживет спокойно с такими знаниями. Даже суд отнесся бы снисходительно. Хотя вы проникли в квартиру Сойки ночью скрытно, что само по себе свидетельствует о преступном намерении. Умышленное убийство. Непростое душевное состояние учтется, но все равно — умышленное, заранее продуманное убийство. Магда не примет это.

— Знаю. Поэтому и пришел.

— Закрыть мне рот?

— Говорю же…

— Нет, не надо! — Кошевой повысил голос. — Не надо искать оправданий! Вы намеревались убить меня! Так же как адвоката Сойку, который после только что услышанного умер для меня окончательно! Но вы приравняли его со мной! Так случается, пане Вишневский! Так всегда случается: сначала убиваешь кого-то в порыве, совершая месть, а потом выбираешь следующую жертву, чтобы скрыть предыдущее преступление! Вот и вся моя вина перед вами! Хотите, чтобы я простил того, кто точил на меня нож или отливал пулю? Мне надоело жить оглядываясь, пане Вишневский! Я не для того сюда приехал! Знаете, я ждал, что вы придете через дверь. Вот Шацкий, он свидетель — действительно на это надеялся! Постучите, зайдете, будете гостем. Мы сядем за стол в кабинете. И вы, извините за каламбур, выложите передо мной на стол все карты. Поверьте, при таких условиях разговор наш был бы иным! Но сейчас…

Вишневский разжал кулаки.

— Я сделал предложение Магде, — сказал глухо.

Запал исчез внезапно. Клим не понимал, откуда и почему вдруг почувствовал внутри опустошенность, а снаружи — неуютную прохладу.

— То есть?

— Вы же не дитя малое, Климентий! Неужели надо объяснять, что означает, когда мужчина признается женщине! Я давно к этому шел! Вы же видели ее, видели! На первый взгляд неприступная крепость, подступы к которой залиты льдом. Но мне удалось лед растопить! Знали бы вы, ох, если бы вы знали, чего мне это все стоило!

— Догадываюсь…

— Молчите! Он догадывается! Даже ни капли не догадываетесь, мальчишка!

— Я видел Магду несколько дней назад, — Клим пытался сохранять спокойствие. — Она действительно выглядела иначе. Вся светилась. Сказала «да»?

— Не сказала «нет». На таком этапе это тоже достижение.

Наконец Кошевой овладел себя.

— Тем более.

— Что — тем более?

— Вы сейчас объяснили, почему собирались убить меня. Я — угроза вашему будущему с Магдой.

— Не преувеличивайте своего значения.

— Отнюдь. Пока такой, как я, знает вашу тайну, покоя вы не ощущаете, пане Адам. Всякий, кого хотят убить, имеет право на защиту. Согласны?

— Вполне. Проще всего — опередить того, кто хочет убить тебя. Вы собираетесь лишить меня жизни, пане Кошевой? И сейчас прочитали своеобразный приговор?

Клим вздохнул.

— Я не судья. Тем более — не палач, мы с вами об этом говорили. Вы сами должны решить, как действовать дальше.

— Предлагаете застрелиться, повеситься или выпить кофе с ядом?

— Нет, — сказал Кошевой, удивляясь, как быстро пришло нужное решение. — Боже упаси. Не хочется брать на себя даже такой грех. Вы же уважаете пани Магду Богданович?

— Для чего это? Вопрос лишен смысла и здравого ума.

— Все же прошу ответить. Пан Шацкий тоже должен услышать.

— Ладно, если вы еще не поняли. Магда… пани Магда очень дорогой для меня человек.

— Спасибо за искренность. Вы согласны, что она не заслуживает знать о вашем преступлении? Это преступление, пане Вишневский, чем бы не был мотивировано. Итак?

— Ну, если хотите… Конечно, пани Магда не должна этого знать.

— Потому что не сможет принять убийцу?

— Так. Потому что не готова принять убийцу.

— То есть не заслуживает жизни с убийцей?

— Конечно.

Кошевой несколько раз хлопнул в ладоши, призывая Шацкого в свидетели:

— Все присутствующие тут услышали. Магда Богданович не заслуживает того, чтобы связать свою дальнейшую судьбу именно с вами, пане Адам Вишневский. Вы только что сами назвали единственный приемлемый для всех выход из довольно деликатной ситуации. Грехи надо искупать.

Инженер замер. В первый миг не понял, что произошло. Потому встрепенулся, тряхнул головой, словно прогоняя дурной сон. Клим же и дальше хлопал в ладоши, пытаясь при этом не хлопать слишком сильно.

— Вы… вы хотите…

— Я ничего не хочу. Сегодня спас свою жизнь и дальше намерен освоиться в Львове. Как получится — не знаю. И лучше начинать все с чистого листа, не озираясь при этом. Вы можете гарантировать мне ненападение. Но все равно вашего веса в здешнем обществе хватит, чтобы со временем, рано или поздно, вытереть об меня ноги. Если вы уважаете пани Магду так, как только что признали, у вас хватит силы и ума принять именно то решение, которое нужно. В таком случае вам тоже придется когда-нибудь начать с этой женщиной все с чистого листа — при условии, что она сама захочет вернуть ваши отношения. Ваш разрыв, пане Вишневский, — гарантия моей безопасности. Разве вы захотите когда-нибудь поквитаться со мной, как с Сойкой, окончательно поставив нас на один уровень. Но или сначала, или потом придется что-то решать со свидетелем, паном Шацким. Неужели вы, тот, кто фактически потерял родную сестру, способен когда-нибудь отнять отца четырех детей? Итак, итог следующий. Или вы обрекаете пани Магду на не достойную ее жизнь с убийцей — или мы с вами даем друг другу гарантии ненападения. К тому же таким образом вы, возможно, потеряете, несомненно, дорогого человека. Тем не менее, простите за чрезмерную патетику, сохраните себя.

— То есть?

— Никого больше не убьете, пане Адам. Для человека вашей организации это очень важно.

Вот теперь Клим иссяк и замолчал, ожидая ответа.

Как и предполагалось, Вишневский молчал. Несколько раз сжал и разжал кулаки. В очередной раз взглянул на Шацкого, потом — на Кошевого, снова на Йозефа.

— Я должен подумать, — молвил наконец.

— Вы вольны принять любое решение. Оно не для меня. Решайте для себя, пане Адам. Определяйтесь. Мне не о чем дальше с вами говорить. Разве сами подскажете тему.

Вместо ответа инженер Адам Вишневский решительно шагнул ему навстречу.

Но вдруг остановился.

Так же решительно развернулся.

Не говоря ни слова, подошел к раскрытому окну. Сел на подоконник, развернулся, перевернулся на живот.

Мгновение — и скользнул вниз.

Приземлился почти неслышно. Не сдержавшись, Клим подбежал, выглянул в ночь. Никого не увидел, ночной визитер призраком растворился в темноте.

Кхекнули.

Повернувшись, Кошевой утомленно вздохнул, кивнул лекарю:

— Справились. Я думал, будет хуже. Что скажете, Шацкий? Молчали все время, так на вас не похоже…

С кровати доносилось знакомое чмоканье губами.

— Жаль, нельзя рассказать моей Эстер про ваш гений, пане Кошевой.

— Нам с вами будет что ей рассказать, — успокоил его Клим. — Хотя бы о том, как я пригласил вас к себе и вы так перебрали наливки, что пришлось оставить гостя тут. Вы сами предложили такую легенду, потому что лучше знаете свою жену.

— Придется вносить коррективы, — в голосе Шацкого звучала грусть.

— Вы про что?

— Ради сохранения наших общих тайн, пане Кошевой, придется пойти на еще большую жертву.

— На какую?

— Вей, на еще больший позор. — Йозеф совсем по-детски шмыгнул носом, чего с самого начала знакомства Клим за ним не замечал. — Когда тот черный великан залез в окно и стал прямо надо мной, сделалось очень страшно. Я напустил в кальсоны. Такое объяснить сложно даже моей фейгале.

Кошевой понимал — нельзя так себя вести.

Понимал — и все равно не сдержался.

Захохотал, как бы там не обижался на него потом Шацкий.