Высокий мужчина не умышленно надел на себя черное, чтобы слиться с душной июльской тьмой.

Он просто любил одеваться в неяркое и однотонное. Чувствовал себя уверенно только в таком. Правда, до недавнего времени имел довольно пестрый гардероб. Были в нем костюмы, пошитые из ткани разных цветов, от голубого до оттенка густо сдобренного молоком кофе. Но в свете трагических событий, которые в одночасье изменили не только его взгляды, но и отношение к жизни, высокий мужчина в порыве не свойственного ему раньше альтруизма отнес костюмы в ближайший приют для бедных. Впоследствии на Рынке имел счастье видеть нищих в некогда своей одежде, поняв, каким смешным, даже нелепым может сделать человека и целый мир эта нарочитая пестрота. Она же не всем подходит. И наглые старики, напоминая элегантные чучела, красноречиво подтверждали его вывод.

По крайней мере ему самому.

А в прошлый раз, когда высокий мужчина решился впервые, оказалось: темная одежда еще и маскирует. Не надо специально ломать голову, подбирая нужный для рискованного дела наряд. Оставайся собой, везде и всегда. Одевай то, в чем ходишь всегда. Лишнего внимания не привлечешь. И не надо тратить лишнего времени или, того хуже, носить необходимые вещи с собой. В тот вечер откланялся Магде раньше, сославшись на важные дела, и у нее хотя бы на секунду не зародилось подозрения. Предполагая, что криминальная полиция таки возьмется за дело серьезнее, чем рассчитывал, и круг подозреваемых станет таким широким, каким, положа руку на сердце, должен бы быть, высокий мужчина даже тут имел преимущество. Ведь Магда без задней мысли, не зародив даже капли подозрения в своем сердце, четко скажет — да, тот, кто интересует шановне панство, в названный вечер был у нее. Когда ушел? Извиняюсь, шановне панство, это не ваше дело.

Идя сейчас среди ночи по знакомому уже адресу, мужчина в темной одежде не договорился сам с собой про конечную цель. С чем он вернется? Предложит этому киевскому выскочке деньги? Нет, лучше протянуть руку помощи, устроить ближайшее будущее тут, во Львове. Магда должна оценить такой жест, тем более что так же считает себя косвенно виновной перед Кошевым. Однако он, похоже, из принципиальных романтиков. Если не договорится, придется идти на крайние меры. Тем более, теперь киевский адвокат-беглец, герой газетных публикаций, определенным образом причастен к разоблачению опасных бомбистов. Вот эти самые революционеры, вернее — их товарищи, и свели с ним счеты.

Именно такая трактовка событий устроит криминальную полицию.

Особенно если на этом вроде между прочим будет настаивать Магда. Высокий мужчина после недавней серьезной и такой желанной для обоих интимной беседы имел все основания считать, что становится одним из немногих, если быть совсем точным — тем единственным, с кем гордая и неприступная пани Богданович будет считаться и чье мнение уважать.

Если не получится убедить Кошевого и договориться по-хорошему, будет, как с Сойкою. Тогда выставил счет за прошлое. Сейчас же заботится про свое будущее.

С Магдой Богданович.

Вскоре она будет носить другую фамилию.

А Кошевой…

Про него забудут.

Не так скоро, но все же недолго будут помнить.

С такими мыслями высокий мужчина добрался до Рынка, там отпустил извозчика и далее до начала Лычаковской прогулялся пешком. В прошлый раз действовал так же. Вокруг бурлила ночная жизнь, следовательно, друг на друга тут не оглядывались. Добравшись до места, мужчина завернул к ближайшей подворотне, чтобы, как в тот раз, пройти дворами. Прекрасно ориентируясь в этих маленьких лабиринтах, он наконец вышел, куда требовалось. Отыскал взглядом нужное окно.

Уже не светилось.

Не слишком поздно, но вряд ли Кошевой имеет привычку бездельничать. Когда человеку нечем занять себя, он начинает или много и часто есть, или раньше укладывается спать. С надеждой на новый день, который должен стать лучше предыдущего. С Сойкою получилось сложнее, тот работал, в кабинете горел свет. Но пригодились закрытые двери спальни. Адвокат, погруженный в работу, не прислушивался к посторонним звукам. Очень удивился, увидев незваного темного гостя. Но не испугался — и именно это тогда разозлило больше всего. Смотрел на пришельца, как на что-то интересное, абсолютно новое, способное разбавить противную повседневность.

Переговоров с паном Геником не планировалось. Ударил сразу, понимая в глубине души: стоит позволить втянуть себя в разговор — и намерения постепенно притупятся, побледнеют, угаснут. Атаковал, чтобы не допустить такого поворота. Уже потом, когда выстрелил, сдали нервы — все же никогда до этого людей не убивал, пусть адвокат с Лычаковской и большая дрянь. Поэтому и оставил все, как есть, бросил оружие у мертвого тела. Выбравшись, обратно так же двинулся дворами. Вспомнил — надо же хоть немножко декорировать место убийства, хоть как-то сбить полицию со следа. Вспомнил, как не сразу решился вернуться. Когда же наконец вернулся — поверил в Бога и существование высших сил, как никогда раньше. Потому что увидел, как туда же, в окно, ловко карабкаются воровские фигуры.

До их мастерства ему далеко. Но все же определенные навыки есть.

Использовал их и теперь. Ничего не сковывало движения.

Короткий разбег.

Одним большим движением — нога на краю большой широкой доски, что так и притулилась к стене, вторая согнута, упирается, рывок — и вот уже подлетел, руки стиснули подоконник. Напряжение мускулов, приподнятое туловище, тело переброшено внутрь. Сейчас высокий не боялся разбудить спящего. Все равно собирался будить, чтобы начать серьезный разговор и дать умнику избежать собственной смерти. К тому же хотелось узнать, как именно Кошевой додумался, что его подтолкнуло. Вряд ли дальше кого убивать — но научиться осторожности в целом и учесть ошибки всегда полезно.

Ступив к краю кровати, где, накрытый одеялом по самую макушку, размеренно сопел обреченный, мужчина в темном все же не торопился начинать. Замер, переплетя пальцы, спрятанные под тонкими кожаными перчатками, одетыми по дороге, уже во дворах. Постояв немного так, расплел пальцы…

— Вы так, с голыми руками?

Голос послышался сзади, внезапно, заставив мужчину вздрогнуть. Видимо, от неожиданности он немного оцепенел, развернувшись не сразу и не понимая, с ним будут разговаривать или ударят тяжелым по голове.

— У вас револьвер в кармане или вы меня задушить голыми руками пришли?

Зажегся свет.

Это мужчине так показалось после ночной темноты.

На самом же деле засветился лишь ночник, перенесенный в угол и пристроенный на скамейку, поставленную возле дверей спальни специально для этого. Хватало, чтобы ночной гость видел Клима, который стоял там же, в углу, а Кошевой видел его.

Шелохнулась одеяло. Сдвинулась вниз.

Из-под него высунулась растрепанная голова Йозефа Шацкого. Был напуган и любопытен одновременно. Даже сел на кровати, хоть натянул одеяло, будто это могло в случае чего защитить.

— Дальше так и будете стоять? Хотите, чтобы я говорил с вашей спиной?

Мужчина неспешно развернулся, но все еще молчал.

— Слушайте, вы можете сейчас выйти, как зашли. Того, что вы вообще клюнули на мое намерение рассказать все пани Магде и пришли сюда, мне вполне достаточно. Можете не объяснять своей цели, — Клим пытался говорить спокойно, хоть сам понимал: получается не очень хорошо, возбуждение чувствовалось. — А можете попробовать меня убить. Нас тут вроде двое… Извините, Шацкий, я вас не считаю серьезным бойцом. Наш гость сильнее физически. Пожалуй, начну после нынешней ночи брать уроки борьбы и возобновлю боксирование. Но все равно не позволю убить себя. Значит, будет драка. Шум, крики. Вот когда будет выход пана Шацкого. Он способен поднять такой шум, что сбежится половина Лычаковской, по меньшей мере. Домовладелец вызовет полицию. Можете бежать, как зашли, через окно. Но мы с Шацким не будем объяснять полицейским, что подрались между собой.

— Зубы заговариваете? — наконец выдавил из себя мужчина в темном.

— Совсем нет. Рисую ваши перспективы. Если вы оценили их реалистично и передумали меня убивать, давайте просто поговорим. Выясним отношения, которые совсем недавно сложились между нами.

— Про что нам говорить, пане Кошевой?

Клим отделился от стены, сделал несколько шагов вперед, стал напротив ночного гостя.

— Хотя бы вот про что. Мне не жалко Евгения Павловича Сойку. Не по-христиански, я должен был бы быть милосерднее, чутче. Он в свое время дал мне службу и кое-чему научил. Сойка, или, как я уже привык его называть на местный манер, пан Геник, таки был виртуозным адвокатом. Единственное — знания, умения и бурную энергию он с какого-то чуда, по непонятным мне причинам отправил в разрушительное русло. Он цинично вытаскивал со скамьи подсудимых негодяев. И в последнее время слово «негодяй» начало приравниваться принятому во Львове определению «москвофил».

— Не только во Львове, — поправил мужчина в темном. — Во всем королевстве. Как и за его пределами в сторону западной границы.

— Это не важно. Негодяев много, и их не всегда угадывают по наличию тех или иных взглядов. Я знал людей, чья низость вообще не основывалась ни на каких убеждениях. Но в нашем случае все совпало. Словом, я убежден — у вас были веские основания лишить Сойку жизни… — Кошевой вдруг захлебнулся собственными словами, прокашлялся, быстро исправился: — Веские для вас. Вы хотели его убить, искали оправдания своему поступку и, как видим, нашли. Однако… ни у кого нет права отбирать жизнь ни у одного человека. Решать это должен суд человеческий, которому ваш покорный слуга имеет множество оснований не доверять полностью. Мне ближе суд Божий. Согласен, ждать долго, можно не дождаться. Но это намного лучше, чем когда кто-то представляет себя Богом. Я не оправдываю вас. И не буду требовать, чтобы вы после нашей беседы добровольно сдались полиции.

— Требования бесполезны при любых обстоятельствах, пане Кошевой.

— Понимаю, понимаю. Так же, как ваше нежелание огласки. Допустим, все повернется так, что сдавать вас комиссару Вихуре доведется мне. Но вас помилуют. Мне так кажется. Или — получите мягкое наказание. Итого, судебный процесс не нужен прежде всего вам. Такая публичность не для вас. Вы будете отпущенным на волю убийцей, как не поверни. И если окончательно передумали меня душить, удовлетворите любопытство, мое и пана Шацкого. Хочу знать — за что. Потому как — уже приблизительно себе представляю.

Последующие секунды тишины нарушало лишь тиканье массивных часов, пристроенных у противоположной стены. Еще посапывал Шацкий, со всей силы сдерживая желание вмешаться в разговор.

— Если вам не с кем и о чем поговорить на ночь — отчего же, объясню все, — сказал наконец мужчина в темном. — Но перед тем все же хотел бы послушать вас, пане Кошевой. У вас вопрос — «за что». Мой вопрос — «как». Ведь вы ждали именно меня, разве нет?

— Вас, — ответил Клим. — Задачка лишь кажется сложной. У меня получилось разгрызть ее поскорее, потому что я тут чужой. Меньше знаю о ваших связях между собой. Поэтому ни к кому не имею специальных сентиментов и предубеждений. Когда вычислил, что российский революционер не мог убить Сойку, сразу же возникло: «А кто?» Знаете, где подсказали ответ, сами про то не догадываясь? В криминальной полиции!

— Даже так?

— Конечно. Еще не застрелили Ярцева, мы сидим в кабинете комиссара, ждем, пока призовут на тайное совещание. Вихура между прочим заправил: очень хорошо, говорит, пане Кошевой, что убийца есть и он не из наших. Потому что, говорит, пан советник Моравский пожаловался: мол, чего хорошего, на него подумают. Языки никому не укоротишь, люди падки до сенсаций. Глядишь — всплывет на поверхность, как он, пан Казимеж, год назад проиграл процесс стараниями пана Геника. Какой-то поклонник царя-батюшки хотел иметь помещение под свою редакцию в центре города. Советник, видишь ли, приложил усилия, чтобы отказали. Голос его был решающим. А тот обделенный нашел, как судиться с Моравским. И не просто выиграл — пан Казимеж еще и оплатил ему судебные расходы. Советник оплатил собственное поражение, понимаете? Это же какая кривда, над ним в ратуше до сих пор смеются при случае. А он же в сейм собрался, куда с таким багажом?!

— Вы решили, пане Кошевой, что из-за этого убивают?

— Нет. Так решили вы.

— Я? Лично?

— Вы. Трое. Казимеж Моравский, Адам Вишневский, Януш Попеляк. Или кто-то один из вас. Тот, кто действительно почувствовал опасность для себя, когда начнут копать в таких направлениях. Ища, кому выгодно. А о существовании таких страхов, напомню, сказал сам комиссар. Почему вы пришли на кладбище проводить Сойку втроем?

— Там были другие.

— Немного. И они старались не смотреть друг другу в глаза. Словно пришли не попрощаться с добрым товарищем, а убедиться — его таки закопали в землю. Тех, кого тут зовут москвофилами, я не беру. Их так же не явилось много. Но им смерть Сойки совсем не нужна. Наоборот, адвокат был их, так мы говорим, юридическим, законным, оружием. Извините за каламбур.

— Все в порядке. Значит, вы сделали выводы только из количества людей на кладбище?

— Я бы и их не сделал. Если бы никто, кроме вашей маленькой компании, малоизвестным незнакомцем не заинтересовался. А пригласить меня на подобный разговор вы надумали раньше. Поминальный обед — отличный повод. Выходит, все вместе или кто-то один прекрасно осознавал опасность. Беседа со мной — страховка и одновременно прямое предупреждение: не лезь не в свое. Вспомните, я тогда это заметил. Потому поделился мыслями с пани Магдой. Она же наверняка пересказала вам. Близкому человеку. Знаете, я вот сейчас подумал… Вы же успокоились тогда, разве нет? Решили — киевский пришелец понял свое место и решил ни во что не влезать. Дай Боже, обломает тут зубы, без жилья, денег и ангажементов, соберет манатки да и уедет прочь. Назад, на Восток. Или вперед, на Запад. Был же такой момент, согласитесь?

— Вы остались.

— Потому что на тот момент действительно не имел, куда ехать. Теперь не хочу. И вернемся к вам — всем троим. Повод свести счеты с Сойкою имел каждый. Януш Попеляк позволил себе с открытым забралом пойти на радикальное крыло упомянутых уже москвофилов. Они переждали, а затем нанесли ответный удар. Вероятно, кого-то подкупили. Деньги на это идут из Петербурга непрерывным потоком, как видим. Иначе не объяснишь, почему Сойке как представителю истца не просто удалось добиться от пана редактора публичных извинений, а еще и взыскать в судебном порядке значительные убытки. Я как бы между прочим разговорился с паном Зингером, здешним домовладельцем. Он поведал про заложенное Пепеляком частное недвижимое имущество. Это не очень разглашается, но ту битву редактор проиграл. За это убивают, как вы думаете?

— Убивают в наше время и не за такое.

— Очень хорошо это знаю. Пепеляк, возможно, искренне, хоть и не по-христиански, радовался, когда Сойка получил по заслугам. Однако не он воздал. Знаете, почему? Пан редактор не залезет в окно второго этажа. Потому что невысокий и толстенький. Отверг его сразу, вас осталось двое. Моравский, как уже упомянуто, получил усилиями адвоката Сойки увесистую пощечину. Поражение вышло не столько материальным, сколько моральным. Для определенной категории тщеславных людей это значительно больнее. Вы согласны?

— С чем именно?

— С тем, что Казимеж Моравский все же не убивал адвоката Сойку. Не потому, что равнодушен к спорту и, в отличие от вас, не такой тренированный. Вам тут и сейчас нужно доказать вашу вину, пане Вишневский, или признаетесь сами?