Они встретились впервые за две недели.

Клим не искал встречи. Хотя была бы возможность — не избегал бы ее. Но слишком в разных кругах вращались они с Магдой Богданович, чтобы пересечься не случайно. Тем более, в эти дни Кошевому, честно говоря, было не до того.

Едва ли не ежедневно приходилось бывать в полицейском департаменте — Ольшанский должен был исписывать кипы бумаги про завершение следственных действий. Клим по убийству Евгения Сойки проходил одним из основных свидетелей, поэтому понятно, почему именно его показания были такими важными. Заодно согласился не выдвигать обвинения против Зенека Новотного. А поскольку хохлатый батяр после убийства Любчика Цыпы начал чирикать так, что не остановишь, Ольшанского вполне удовлетворило его признание: вор заставил пойти с собой чуть ли не силой, угрожал, шантажировал, а потом ткнул золотые часы как долю, велев не болтать языком. Кто там и как дальше подключился, из каких состояний оплатили дорогого адвоката — это уже Клима не интересовало.

Новотного вскоре выпустили, и за соучастие в краже батяр вряд ли будет строго наказан. Тем более что фигурируют в этом деле значительно важнее особы.

Шацкий после их ночного приключения так же исчез надолго. Клим думал проведать лекаря, поразмышлял, немного сложил, прикинул — и решил воздержаться. Перед тем Йозеф не раз и не два давал своей Эстер повод для взбучки и сейчас наверняка занят своим прямым делом — лечением зубов. Баклуши следует отрабатывать, и, положа руку на сердце, Кошевой с таким подходом соглашался. Поэтому одиночество и однообразие, которые заменили внезапно безумный водоворот событий, принял как должное.

Следует передохнуть и наконец собраться с мыслями. Потому что следователь рано или поздно оставит в покое, и придется браться за поиски возможностей зарабатывать на жизнь. Полученные от загадочного и могущественного Густава Силезского деньги не вечны, все равно закончатся.

Рассуждая так, Клим вышел однажды после обеда из кофейни Добровольского. Полюбил именно ее, ибо там даже несмотря на частый недостаток места почти всегда царила тишина, туда сходились со всего городского центра читать свежие газеты, а обсуждать новости выходили на свежий воздух, перемещаясь на Гетманские валы. Порой он тоже приобщался к уличным дебатам, правда — в основном заинтересованным слушателем. Прогуляться решил и сейчас, когда услышал знакомое, хоть давно забытое:

— Господин Кошевой!

Магда воскликнула на ходу, высунув голову из экипажа. Он как раз проезжал мимо Клима, и она дала вознице знак остановиться. Конечно, к нему выходить не собиралась. Поэтому Кошевой неспешно, демонстрируя в полной мере достоинство, двинулся за коляской, остановился, поднял шляпу, здороваясь:

— Пани Магда! Годы вас не видел!

— Не такие уж и годы.

Сейчас на ней снова было платье сдержанных цветов — темно-синее, с зеленым вышивкой, а шляпка впервые на его памяти совсем ничего не подчеркивала, не оттеняла, ни на чем не настаивала. Плохо разбираясь в женских привычках и манерах, Кошевой не готов сказать, может ли быть, что дама не надела шляпки, а просто нацепила — для видимости. Совсем не заботясь, модная она, сезонная, подходит к выбранной одежде и идет ли вообще. Магда выглядела не очень внимательной, и сложилось впечатление — мысли молодой вдовы Богданович где-то далеко, а Кошевого позвала из вежливости, увидев знакомую фигуру на тротуаре.

— Вы домой? Могу вас подвезти.

— Благодарю, пани Магда, — он снова приподнял шляпу. — Пройдусь, не стоит вам менять ради нашей случайной встречи своих планов.

— У меня пока нет никаких планов. По крайней мере таких, которые нельзя было бы поменять или отсрочить на лишних полчаса. Садитесь. Тем более, у меня к вам есть разговор.

Пожав плечами, Клим легко заскочил в коляску.

Его обдало тонким ароматом духов. Магда отодвинулась на противоположный край узорчатого бархатного сиденья. Или заметила, как он не очень прилично втянул ноздрями надушенный воздух, сразу решила очертить дистанцию.

Коляска двинулась.

— Давно хотела спросить, откуда вы так хорошо знаете польский.

— Если вас все время интересовало только это — прошу очень. Старший брат моей мамы, мой дядя, был женат на обедневшей польской аристократке. Потом он преждевременно умер, тетя Тереза переехала к нам. Меня воспитывала полька, поэтому ничего удивительного.

— Понятно.

Какое-то время ехали молча.

— Как в целом продвигаются дела? — спросила Магда, хотя особой заинтересованности своей персоной Кошевой не почувствовал.

— Смотря, про какие идет речь. Сейчас много разного. Но решение их никоим образом не повлияет на мое будущее тут, во Львове.

— И каким же вы его видите?

— Со времени нашего последнего разговора ничего принципиально не поменялось. Я юрист, адвокат. Надеялся найти службу по специальности, сделав ставку на поддержку пана Сойки. Пресловутого, оказывается. Теперь, я узнавал, требуется получить вид на жительство. Далее — подтвердить квалификацию, едва не заново учиться. Все это время, время и время, которое в ближайшей перспективе вряд ли обогатит. Поэтому придется затянуть пояс и перебиваться, как говорят в Киеве, с хлеба на квас.

— Вижу, настроены решительно.

— Иначе нельзя.

— Готовы ко всему. Странно, живете в большом городе, а воспринимаете себя в нем так, будто на необитаемом острове.

— О, вы преувеличиваете, пани Магда. Хотя спорить не буду, вы достаточно наблюдательная женщина. Ничего, все изменится. Я приму, меня примут.

— Радуюсь вашему настроению, пане Кошевой. Вы позволите немножко помочь вам? Мне почему-то после последних событий, о которых мы говорили, хочется принять участие в вашей судьбе. Чтобы не думали, что вокруг все чужие и все неприветливое.

— В мыслях не предполагал подобного. И не в моей ситуации крутить носом, показывая гонор. Поэтому буду благодарен.

Копыта размеренно цокали по мостовой.

— Пане Кошевой, давайте договоримся раз и навсегда…

— Давайте! О чем?

Магда наморщила носика. Теперь Клим заметил в ее руке неизменный веер, которым женщина машинально и без особого любопытства поигрывала.

— Ну, прежде всего о том, что я не очень люблю, когда прерывают.

— Простите.

— Во-вторых, раздражает, когда постоянно извиняются и благодарят, еще и расшаркиваются при этом. Словесно или иным способом, без разницы. Вы ничего не должны мне, я ничего не должна вам. Даже если бы так когда-нибудь сложилось, все равно заискивать и стелиться ковром передо мной не стоит. Я успела составить о вас достаточно высокое мнение, пане Кошевой. И пусть ноги целуют те, кто иным способом не годен склонить к себе других. Не говорю только про себя, но себя имею тут в виду. Согласны?

Веер качнулся влево. Кошевой молча кивнул, ожидая, что после такого Магда протянет руку, чтобы крепко пожать. Так делают, скрепляя сделку. Вместо этого она просто переложила веер из руки в руку.

— Благодарю за понимание. Дальше. Помните пана Казика? Простите, Казимежа Моравского? Вы встречались тогда, на Армянском…

— А, да-да. — Клим усердно воссоздал мыслительный процесс. — Кажется, советник городской рады?

Магда кивнула.

— Выпал случай тут недавно. Почему-то вспомнили о вас, и пан Моравский согласился посодействовать с видом на жительство. Как это происходит, не совсем имею понятие. Вы найдите время, зайдите в ратушу, там отыщите его. Примет вас с радостью, подскажет, как лучше действовать. При необходимости составит сопроводительную записку. С нами еще тогда был редактор Попеляк.

— Кругленький мужчина?

— Он. Попробуйте встретиться. Пан Януш обвешан знакомствами, словно старая кокетка кораллами. Среди бусин наверняка найдется одна или несколько, подходящих вам. Речь идет о практикующих адвокатах или нотариусов, к которым по рекомендации можно обратиться за практическими советами. Попеляк не откажет вам.

— Вас сейчас сам Бог послал.

— Оставьте Господа в покое. — Магда отмахнулась веером, помолчала. — Скажите, вы вспоминаете инженера Вишневского?

Клим напрягся, надеясь — женщина этого не заметит.

— Пан Адась, если не ошибаюсь?

— Адам, — сухо поправила Магда. — Странная и досадная история. Он уехал из Львова. Сказал — на какое-то время. Но, думаю, надолго. Если не навсегда.

— Вы скучаете из-за этого?

— Не из-за него, — Магда поправилась слишком быстро, хоть Климу могло это лишь показаться. — Конечно, мне не будет хватать одного хорошего друга. Но дело не только в нем. Вынужден перебраться дальше от Львова, в Трускавец. Городок сейчас, говорят, активно развивается, там обустраивают курорт и все, что должно быть вокруг. Пан Вишневский должен заниматься младшей сестрой. Несчастная Ядзя, ей лишь двадцать три…

— Заболела?

— Там другое. Горе не мое, хоть задело в свое время меня довольно впрямую. Помогала пану инженеру, чем и как могла. Собственно, он нуждался прежде всего в моральной поддержке, материальную сторону перенимал мало… Но сейчас девушке стало совсем плохо. Врачи говорят — процесс неотвратимый. Спасти может разве что полный покой. Лучше Трускавца пан инженер ничего не нашел. Не может допустить, чтобы за Ядзей ухаживал чужой, нанятый человек, а он отстранится и будет платить деньги. Благородно с его стороны. Хотя, повторюсь, мне будет его не хватать.

По привычке коснувшись века, Кошевой спросил, глядя мимо собеседницы:

— Чем она болеет?

— Нервы, — коротко ответила Магда. — Времена сейчас непростые, новый век слишком уж бурно начался. Даст Бог, со временем успокоится. Ну, вот и ваша Лычаковская.

Действительно, за разговором не заметил, как экипаж добрался до места.

— Вы запретили благодарить, но позвольте нарушить запрет, — улыбнулся Клим и встал, собираясь выходить.

— Сядьте.

Это прозвучало резко, как настоящий приказ.

Клим покорился. Теперь Магда уже не играла веером, положила перед собой на колени.

— У меня есть определенные возможности.

— У вас большие возможности во Львове, пани Магда.

— Не безграничны. Но кое-что могу. Например, организовать, чтобы на вашу особу сделали запрос по соответствующим инстанциям.

— Вы узнали обо мне что-то страшное или неприличное?

— Кошевой Климентий, сын известного в Киеве юриста. Учился в университете Святого Владимира. В начале июня этого года был арестован охранным отделением по подозрению в антигосударственной деятельности. Причина — защищал организаторов нелегальной типографии, где незаконным способом тиражировалась запрещена литература. В частности, книги и газеты, которые пропагандируют национальное движение и призывают к борьбе с притеснениями украинцев по национальному признаку.

В горле стало совсем сухо.

— Это была учебная литература. Книги и газеты просветительского характера.

— А еще в типографии хранились печатные шрифты и огнестрельное оружие.

— Револьвер и две самодельные бомбы ребятам подбросил провокатор.

Марта пропустила его слова мимо себя.

— Вы неделю провели в заключении. Стараниями отца вас выпустили под обязательство в четко определенный срок покинуть Киев. Как я понимаю, вы, пане Кошевой, решили вообще покинуть территорию Российской империи. Стать эмигрантом, не так ли?

— Не политическим. Пока хочется держаться подальше от политики. Любой.

— Видите ли, не стоит зарекаться, особенно — в наше время. Мне тоже не нравится политика. Но сейчас она таки имеет какое-то значение для каждого из нас.

— Посмотрим. Для чего вы мне сейчас решили рассказать про меня?

— Без задней мысли, пане Климентий Кошевой.

— Клим.

— Магда.

— Так для чего вы рассказали мне про меня, Магда?

— Потому что вы ничего не рассказывали мне о себе, Клим. Думаю, как-нибудь расскажете. Вряд ли эта наша встреча — последняя.

Кошевой вышел.

Стал на тротуар, проводил взглядом экипаж, двинулся Лычаковской вверх.

И потом долго ломал себе голову, что это было: демонстрация силы, наступление или не очень скрытые намеки.

Все знаю, весь ты у меня на ладони.

Но никому ничего не скажу.

Или — ты весь мой…

И все лишь начинается.

Киев,

август-сентябрь 2014 г.