— Мазл тов!

В рюмке, которую поднес Йозеф Шацкий в честь Клима Кошевого, была наливка. Правда, гость попробовал и оценил — достаточно сильная, по крепости приближается к коньяку хорошей выдержки. Еще он понял: в этом доме пить не принято, или — не заведено. Потому Эстер, ставя на стол фигурный графин из толстого стекла, выглядела недовольной. Клим успел убедиться, что лучшая половина доктора Шацкого — хозяйка гостеприимная и приветливая. Но когда речь шла про алкогольную забаву, ее лицо становилось таким, будто женщина вместо ананасной воды щедро глотнула уксуса. Даже приобретало какой-то уксусный, иначе не назовешь, цвет.

Шацкая смотрела из-под лба тем более, что Йозеф настоял, чтобы его фейгале взяла рюмку для себя и так же почтила героического гостя. Громкий арест террористического гнезда в Богдановке, во время которого один из них оказал сопротивление, едва не убил полицейского агента и был застрелен при попытке бегства, уже второй день не сходил с первых полос всех популярных львовских газет. Хоть персонально Клима нигде не упоминали, Шацкий прекрасно знал: без его нового товарища не обошлось, потому что обойтись не могло. Тот не возражал, только просил не вопить про это на весь Краковский базар. И согласился прийти на обед, чтобы рассказать подробности в узком семейном кругу. Эстер не могла скрыть природного любопытства, и, как предположил Клим, оно перевесило негативное отношение к распитию спиртного среди белого дня в собственном доме.

Между прочим, просматривая газеты и сравнивая написанное, Кошевой отметил: про происшествие вспомнили также издания, как он уже научился отличать, москвофильского направления. Сообщая про знаменитую стрельбу довольно скупо, авторы вместо этого сосредоточивались больше на громком заявлении дирекции криминальной полиции. Уже на следующее утро Львов узнал из скупого полицейского сообщения: подданный Российской империи, россиянин Игнат Ярцев, который пал от пули агента, искусного стрелка пана Л., является также убийцей известного львовского вора Любомира Р. по прозвищу Цыпа. Его он совершил накануне и собирался бежать из города, вознамерившись избежать правосудия. Но еще раньше он расправился с адвокатом Евгением Сойкою, известным своими москвофильскими взглядами. А также — методами, не всегда принятыми с точки зрения морали, которые, к сожалению, не противоречили букве закона и позволяли в большинстве случаев оправдывать преступников разного сорта.

Подобное заявление лидеры москвофильской среды расценили как попытку дискредитировать их движение, идеи и политические и мировоззренческие установки.

В свободном обществе, писали они, недостойной провокацией следует считать само намерение повесить на человека, который по происхождению является русским, все смертные грехи. Пусть тот человек, от которого москвофильская община поторопилась отмежеваться, таки принадлежал к преступному миру. Это не дает власти никакого права проводить параллели между отдельным лицом и целой группой людей, чье преступление, по убеждению властных идеологов, определяет то же происхождение. И приверженность к основополагающим идеалам объединения разрозненных русских земель в одну единую территорию. Россиянин, еще и подданный Его Величества императора российского, — значит убийца и монстр.

Если это не так, завершалась одна из пламенных публикаций, почему тогда виновников нераскрытых убийств не назначают, распределив вину путем жеребьевки между всеми, кого в последнее время похоронили не по римско-католическому, а по православному обряду. Так, убежден автор, было бы честнее.

При других обстоятельствах Кошевой не реагировал бы ни на эту, ни на другие подобные глупости. Однако вот уже не первый день его грызла изнутри мысль, которая именно сейчас, когда Шацкий поднял тост в его честь, окончательно оформилась в убеждение. Поэтому настроения хвастаться героизмом, который таковым на самом деле не назовешь, Клим совсем не чувствовал.

Шацкий или не замечал этого, или — не показывал вида.

Только сели за стол, подозвал к себе детей, велев троице выстроиться перед гостем в рядок по росту, и провозгласил пространную речь.

Суть сводилась к следующему.

К ним в гости пришел выдающийся человек, умнее всей криминальной полиции, вместе взятой. К Лапидусу такой достойный человек не придет никогда. И дети должны гордиться этим знакомством, рассказывая всем вокруг, какие почтенные люди бывают в доме Йозефа Шацкого. Пан Кошевой должен стать примером для каждого из них, даже для Даниэля, которому всего год и сейчас он спит. Но когда вырастет, тоже будет понимать — учиться и работать над собой очень важно. Каждый хорошо выученный ребенок — надежда не только родителей, чтобы они были здоровы, но и всего еврейского народа. Приобретенные знания, чтение книжек в результате очень важно, потому что обычный человек становится мудрее недалекого полицейского, вся добродетель которого — наделение властью, что он использует для посадки невинных людей за решетку и других различных притеснений.

Евреи, разошелся дальше Йозеф, во все времена, за всю историю своего народа, как бы тяжело не приходилось, держались при любой власти именно способностью противопоставить ей собственную образованность, собственную мудрость и таланты. Следовательно, власть нуждалась в евреях, потому что те всегда умели справиться.

— Понятно, Йозеф, почему ни одна власть не нуждается в тебе, — охладила мужа Эстер, тогда повернулась к Климу. — Не слушайте его, пане Кошевой. Если позволить моему Шацком глотнуть еще немного наливки, он расскажет вам про каждый день из тех сорока лет, что Моисей водил жидов по пустыне.

— Можно я пойду к Дени? — отозвалась Рива. — Мне кажется, он проснулся.

— Ты уложила брата час назад! — рявкнул Шацкий на старшую дочь. — Есть достаточно много времени послушать, что тебе говорят взрослые и мудрые люди!

— Папа, а книги пишут взрослые мудрые люди? — поинтересовался Шмуль.

— Вей, где ты видел книжку, написанную ребенком!

— В таком случае я пойду набираться мудрости от книг.

Развернувшись, полный достоинства и самоуважения Шмуль прошел в кабинет отца. Тем временем Рива быстренько убежала к младшему, хотя Кошевой с прошлого раза не заметил за девочкой яростного желания проводить время возле люльки. Ида, оставшись сама, вопросительно глянула на мать, получила легкий разрешающий кивок и посеменила за сестрой. Эстер смерила Шацкого победным взглядом, хотя Клим не понял, в чем суть ее победы.

Между тем Йозеф, которому так виртуозно заткнули рот, решительно взял графин, наполнил рюмки себе и гостю и теперь уже демонстративно, устраивая спектакль прежде всего для жены, еще раз поздравил Клима и опорожнил ее.

Пить, как это делают рабочие или не менее привычные к делу батяры, Шацкий не научился. Поперхнулся сразу, покраснел, закашлялся, и Эстер, поджав губы и сохраняя победное выражение на лице, встала, ударила мужа по спине. Пока тот переводил дыхание, не менее демонстративно убрала наливку со стола и улыбнулась Климу на всю ширину лица, не играя, вполне искренне попросила:

— Прошу есть, пане Кошевой. Не обращайте внимания на моего Шацкого. Не спал несколько ночей. А я не могу, когда рядом кто-то постоянно крутится.

— Его что-то мучило, шановна Эстер? — поинтересовался Клим, просто чтобы не молчать.

— Не знал, как просить у меня прощения за ту ночь в полиции. И мучился — не знал ничего про ваши приключения из первых уст. Моего Шацкого очень беспокоит, когда он чего-то в городе не знает.

Шацкая вспомнила про ту ночь, когда Йозеф был вместе с ним на Клепарове. Кошевой уже успел узнать — тогда зубной лекарь пошел кратчайшим путем, придумав очередную неприятность с полицией, из которой выкупил себя за грубые деньги. Потом пришлось включать умственные способности на полную мощность, объясняя своей фейгале, откуда у него появились упомянутые грубые деньги и почему она до сих пор про них ничего не знала. Как выкрутился из этой передряги, Йозеф не объяснил, а Кошевой решил не добиваться — похоже, выход найден, и на том конец. Но Шацкий таки действительно знал во Львове не всех и все, но много кого и чего. Тут Эстер, сама того не понимая, была права: такие знания Климу в свете его последних выводов очень понадобятся.

Именно поэтому не отказался от приглашения в Кракидалы, наоборот — искал подходящего случая, чтобы будто между прочим напроситься.

Сейчас Климу удалось поднять настроение Йозефа рассказом о том, как вовремя подоспели полицейские агенты, спасая его жизнь. Даже немножко приукрасил ситуацию, рассказав сценку в лицах и вспоминая при этом, как прежде, смолоду, играл в любительском театре. Выслушав эту часть, Шацкий, призывая Эстер в свидетели, подытожил:

— Пане Кошевой, признаюсь вам честно — если бы в подобной ситуации оказался я, намочил бы, извиняюсь, кальсоны.

Шацкая наморщила нос, но ничего на это не сказала.

Рассказ о возвращении Клима на Лычаковскую аж под вечер того длиннющего дня, то есть без малого за сутки с тех пор, как он оставил место домашнего ареста через окно. Кошевой физически был на глазах у полиции, его действия координировал комиссар Вихура. К тому же события закрутились так быстро, что никто из тех, от кого зависело, не подумал про замену вахмистра, который присматривал за квартирой арестанта. Сам же вахмистр, оставаясь на посту, совсем забыл про истинную цель своего там пребывания. Наоборот — радовался, что начальство про него забыло, и предпочел не напоминать о себе без надобности.

Разговорившись с дворником, вахмистр в течение дня подружился с ним. А среди ночи Бульбаш раздобыл бутылку коварной контушевки, и новоиспеченные приятели сели за карты. Дворник после того на утро поднялся для исполнения обязанностей. Вахмистр же спал до обеда, проснулся, узнал — пан Кошевой за это время не давал о себе знать и слышать, к нему также никто не приходил, успокоился и решил отыграть потерянное вчера. Уже на трезвую голову — именно на контушевку он списал свой проигрыш накануне. Поэтому увидев своего подопечного с побитым лицом, еще и в сопровождении лично комиссара Вихуры, полицейский не на шутку перепугался, имея все основания ожидать серьезного и справедливого нагоняя. Обошлось, его отпустили домой, хотя предупредили — Кошевой сбежал из-под носа, выводы непременно будут сделаны.

Ну, а про карты рассказал Климу сам Бульбаш — уже на следующий день, когда тот, проверяя свое предположение, втянул дворника в разговор. Имея вполне серьезные деньги от пана Силезского, мог себе позволить предложить небольшую премию за нужную и подробную консультацию.

И вот теперь, чувствуя — тут уже не поговоришь, Кошевой поднялся, одернул пиджак, вежливо поклонился:

— Премного благодарен, шановна Эстер, — хозяйка уже дала понять, что лучше называть ее так, чем по отцу, у них так не принято. — Позволите пригласить вашего мужа на хороший кофе куда-нибудь в город?

— Да забирайте его, пане Кошевой, — отмахнулась женщина. — Все равно эти дни от него как от зубного лекаря никакой практической пользы. Сейчас также пришлось отказать нескольким клиентам.

Шацкий почмокал вытянутыми в трубочку губами.

— Никуда они не денутся! — тоже встал, выпятив грудь. — С их состоянием путь только к Шацкому! Очень извиняюсь, Эстер, но ты совсем не разбираешься в том, как привлекать пациентов и расширять практику! Те, кому мы отказали в эти дни, пане Кошевой, хоть как придут сюда в ближайшее время. Поскольку появится их больше, чем обычно, к лекарю Шацкому будет стоять очередь. Я держу практику, пане Кошевой, преимущественно вот так — за счет того, что в мой кабинет постоянно есть очередь. Значит, есть к кому стоять, и слухи расходятся по всему городу!

Эстер, наверное слыша подобные уловки часто, не нашла слов в ответ. Поэтому Йозеф, таки сказав в этой истории последнее слово, подхватил шляпу и гордым шагом вышел прочь.

Клим в очередной раз раскланялся, поспешил за ним.

Как только вышли, Йозеф вдруг изменился в лице. Взяв двумя пальцами Кошевого за рукав, дернул, таким образом прося вернуться к себе, заговорил быстро, отрывисто, и сейчас это был совсем другой Шацкий — которого Клим не видел ни разу за все недолгое, но плодотворное время их знакомства:

— Послушайте меня. Не слушайте Эстер. Хотя — слушайте, но не обращайте внимания. Да в общем — как себе хотите. Понимаете… Она боится. Имеет перед глазами и держит в голове много дурного. Но где — печальный, даже скажу — трагичный опыт своих родственников. Еще — моих родных. И просто знакомых, не только с Кракидалов. Тех, которые сошли с праведного пути, завершая жизнь в сточных канавах неподалеку от самых мерзких, пане Кошевой, самых дешевых львовских баров. Все, вы услышали, я сказал. Пошли.