Этот июльский день оказался приятнее нескольких предыдущих.
Солнце не так пекло львовские камни. Хотя погода не способствовала быстрому отрезвлению, но Кошевому сейчас нравилось собственное состояние. Напротив, легкое опьянение лучше развязывало язык, мысли упорядочивались быстрее, становились на удивление ясными.
Про Шацкого такого не скажешь. Он и дальше двигался на несколько шагов впереди, громко здоровался с многочисленными знакомыми, останавливался, начинал про что-то громко говорить, чем замедлял их движение. Климу приходилось, извиняясь перед шановним панством, торопить его. Йозеф прощался, шел дальше — и так до следующей встречи.
В конце концов Кошевой избрал тактику, которую должен был бы определить сразу. Когда уже дошли до Академической, добравшись с такими-сякими препятствиями в самый центр, он, дернув Шацкого за локоть, спросил:
— Мы идем в какое-то специальное место или просто гуляем?
— Вы же приглашали на кофе! — встрепенулся Йозеф.
— А я о чем вам говорю! Шацкий, тут вокруг полно мест, где наливают кофе. Местный же вы, не я. Поэтому либо определяйтесь, либо…
— Сюда! — прервал его лекарь, решительно поворачиваясь к ближайшей к ним кофейне под вывеской "Театральная".
Клим никогда тут еще не был, как и много где, но ему было все равно. Главное сейчас — усадить беспокойного спутника куда-нибудь за столик и угостить крепким кофе. Пока разглядывал вокруг, суетливый Шацкий уже забежал внутрь. Уже подходя ко входу, услышал за спиной:
— Пане Кошевой!
Слишком стремительно, чем надлежало и соответствовало его личным наставлениям, Клим развернулся. Знакомый экипаж остановился у тротуарной бровки, изнутри подавала знак Магда Богданович. Молодая вдова не махала затянутой в светлую перчатку рукой — она жестом приглашала к себе. Так делает уверенная в себе хозяйка, зная: преданный дрессированный щенок подбежит по первому требованию, радостно махая хвостиком уже от того, что его просто заметили.
Кошевой вовсе не собирался играть подобную роль. Не имел в планах становиться чьим-то псом. Пусть даже это будет Магда.
Так думал — но ноги уже сами пересекли тротуар. Приблизившись, поздоровался, вежливо подняв шляпу. В ответ Магда протянула руку:
— Не стойте. Помогите сойти, побудьте немного кавалером.
Сдержавшись, чтобы не склонить голову во второй раз, потому что это уже будет слишком, Клим взял ее ладонь в свою руку. Женская рука, которая оказалась не такой хрупкой, фарфоровой, как он себе представлял, чуть сжала его ладонь. Лишь проявление вежливости и хороших манер — из коляски Магда могла выйти и без его помощи.
— Я увидела вас случайно, пане Кошевой. Простите, если у вас важные дела. Но уже искала случая встретиться с вами. Даже прикидывала, кто бы мог в этом посодействовать.
— Разве я такая важная и недоступная особа, пани Магда?
— О! — Она театрально закатила глаза. — В эти дни и в ближайшее время тут, во Львове, вряд ли будет особа важнее вас. Разве вдруг что-то случится и с визитом нагрянет Его Святейшество, Папа Пий Десятый. Или августейший император Франц-Иосиф, — ее губы блеснули легкой усмешкой. — Разве забыли? Я имею возможность знать все, даже больше, чем все, что происходит как в городе, так и в нашем полицейском департаменте.
Только теперь Клим обратил внимание — перед ним стояла не та Магда, которую привык видеть в предыдущие разы.
Сейчас она была женщиной в белом.
Точнее — в светлом: жакет цвета кофе, щедро разбавленного молоком, выгодно оттенял молочно-белое платье, расшитое тонкой ниткой черного бисера, придавая образу пикантности, так же как светлые, почти невесомые перчатки, облегающие руки и достигающие краями до локтей.
Шляпка оказалась необычно маленькой, скорее украшала голову, чем прикрывала, став небольшим приложением к пышной прическе. Наверное, поменять стиль Магде выпала какая-то очень важная возможность — Клим не думал, что когда-нибудь увидит ее иной, нежели в строгом, хоть и не менее элегантном темном костюме.
— Не преувеличивайте, пани Магда. Я адвокат-практик, который не подтвердил свою квалификацию, не имеет перспектив получить в ближайшее время вид на жительство и живет в квартире, где совершено убийство. Потому что так дешевле. Домовладелец знает, что не сможет найти жильцов за настоящую цену.
— Вы говорите, как сирота или бедный родственник. — Она снова улыбнулась. — Так говорят, когда просят сжалиться и пожалеть. Или вымаливают себе денежную помощь.
Конечно, со стороны все действительно так выглядит…
— Это мои реалии, пани Магда.
— Но именно вы, пане Кошевой, имея подобные реалии, сделали то, что не скоро бы удалось комиссару Вихуре. Хотя я уважаю его, уже упоминала как-то. И не он, а вы распутали клубок с убийством Сойки. Сейчас уже можно сказать — недостойным человеком был тот, на кого вы рассчитывали и с кем связывали свое будущее во Львове.
— Этого не произошло.
— На ваше счастье, пане Кошевой, на ваше счастье. Простите, если задела вас, все же вы близко знали пана Геника…
— Ничего. Я уже наслышан про его гадость. Может, он всегда таким был, просто я не разглядел за время, пока работал на него. А может — изменился под давлением определенных обстоятельств. Кто знает, уже никто этого не объяснит.
— Согласна. Вряд ли от кого мы когда-нибудь узнаем глубинные причины его поступков. Однако от пана Геника не отобрать ни того, что он был искусным адвокатом, ни не менее мастерского владения искусством наживать себе врагов. Показательно, что земную жизнь Сойки оборвал выходец именно из среды, интересы которой адвокат представлял.
— В чем вы видите показательность?
— Вы слышали про Уробороса, пане Кошевой?
— Змий, который жрет собственный хвост. Кажется, символ бесконечности сущего. Из греческой мифологии, если не ошибаюсь. При чем тут убийство Сойки, в чем символизм? Не совсем понимаю, пани Магда…
— Вы, наверное, не знакомы с новейшими теориями, — сейчас ее тон звучал поучительно. — Адась… простите, пан Вишневский познакомил меня не так давно с теориями швейцарского доктора Юнга. Слышали про такого?
— Конечно.
Ничего эта фамилия Климу не говорила.
— Он… пан Вишневский вспомнил их именно ввиду того, что Сойку убил тот, кого пан Геник поддерживал и защищал. Не персонально… как его…
— Ярцева.
— Какая разница… На защите таких вот господ, вернее — злодеев, Сойка день за днем оттачивал свое мастерство. И, имея дело со злом во всех его проявлениях, в то же время разрушал себя. Началось самоуничтожение. Вот выводы доктора Юнга по поводу новых трактовок символа Уробороса. Встав на путь, которым пошел дальше, пан Геник начал двигаться в сторону собственной внезапной смерти.
Самое воскресенье. Мимо них неспешно текла в разные стороны пестрая людская масса. Кошевому показалось — они привлекают внимание, потому что по меньшей мере мешают прогулкам. Почувствовал, что стоят среди улицы и разговаривают слишком долго. Но не шла речь про завершение: вдруг почувствовал острое желание перенести беседу в другое, поуютнее место, где не будет столько случайных пар глаз. Хотя прекрасно понимал недостижимость своих желаний — как и самой их природы.
— Ви зараз дуже гарно сказали, пані Магдо.
— Вы сейчас очень красиво сказали, пани Магда.
— О, не приписывайте мне чужих достоинств. Только цитирую.
— Пана Вишневского?
— Собственно… — она отвесила короткую паузу, — мы увлеклись разговором. Вернее — я увлеклась. На самом деле искала случая лишь еще раз поблагодарить.
— За что?
— Благодаря вам, и не спорьте, нашли того, кто убил адвоката Сойку. Между нами, пока имя этого случайного человека не раскрылось, масса моих знакомых, среди которых есть добрые друзья и покровители, боялись обсуждать это событие. Даже отводили глаза друг от друга. Как вы успели убедиться, меня окружают только достойные особы. Никто из них не хотел, чтобы остальные подозревали в убийстве именно его.
— Все равно не совсем понимаю вас, пани Магда.
— Путано? Простите, это от желания сказать много, не сказав ничего. Так случается. — Ее щеки слегка покраснели. — Чтобы стало совсем ясно, на пана Геника точилось немало зубов. Ему могли выставить счета люди, которым при других обстоятельствах не пришли бы подобные мысли в голову. Поэтому когда Сойку нашли мертвым, было облегчение. Когда не без вашего участия всплыло — это не самоубийство, начались ненужные разговоры. Выдвигались разные предположения, одно фантастичнее другого, о причастности той или иной особы к преступлению. Это только кажется, что всякий, кто искренне желал Сойке смерти за его недостойные деяния, публично оправдает убийцу, если тот окажется представителем достойной среды и добросовестным гражданином.
— Разве в таком случае нельзя… скажем так… избежать суда? В Российской империи подобное практикуется довольно часто.
— Тут, как вы успели заметить, другое отношение к законам. Суд, вероятно, вынес бы мягкий приговор — но убийцу все равно бы судили, что ставило крест на всякой дальнейшей карьере. Из-за пана Геника никому не хотелось погубить свое будущее. И вот когда убийцей оказался тот, кто на самом деле должен был им быть, Львов вздохнул спокойно, с облегчением. Негодяя Сойку настигла справедливая кара — и к этому не причастен никто из достойных граждан. Вот почему я была лично заинтересована в том, чтобы дело сначала не свернули из-за якобы самоубийства и началось следствие. А потом — в том, чтобы настоящий убийца был найден и наказан как можно скорее. Как видите, — снова улыбка, — в этом случае зло так же пожрало само себя. Тот, кто убил, от пули упал.
— Вы, пани Магда, благодарите меня от имени всего города?
— Пане Кошевой!
На возглас оглянулись они оба. Из «Театральной» уже вышел Шацкий, и Клим не удержался — хлопнул себя по лбу. Надо же, совсем забыл, куда собрался, с кем и для чего.
Хотя этот разговор выглядел в свете его выводов лишним.
Наоборот, в значительной степени подтвердил их.
— Извините, Шацкий, уже иду!
Разглядев теперь его визави, Йозеф коснулся края шляпы. Магда ответила сдержанным кивком.
— Я зарезервировал столик!
Вдруг Клим пожалел о компании Шацкого. Связался, прости, Господи…
— Сейчас иду!
На них начали обращать внимание.
— Вы меня простите, пане Кошевой! — Рука в перчатке легонько коснулась его руки. — Чтобы завершить это: среди прочих, вы доставили своими самоотверженными и решительными действиями приятное одному очень дорогому мне человеку. Поверьте, это все равно, что сделать что-то лично для меня. Можете обращаться всегда, я во многом способна посодействовать. Помочь.
Опираясь на руку, Магда Богданович снова поднялась в экипаж. Уселась, дала команду трогаться.
При других обстоятельствах Климу хотелось бы тянуть разговор так, как можно и как требовали рамки приличия. Или — задержать ее руку в своей на несколько секунд дольше, чем положено.
Но он проделал все механически.
Мысли его были вовсе не с Магдой.
Провожая экипаж взглядом, пытался понять, бывает ли так, когда случай сам расставляет все на места.
Причем ощущение, что мог бы решить задачку значительно раньше, обострилось до боли в затылке.
Дернулось веко, довольно сильно.
— Пане Кошевой!
— Иду!
Внутри кофейня сочеталась с бильярдом — столы занимали центральную часть, небольшие круглые столики располагались по краям. Людей в это время уже было достаточно много, и старания Йозефа Клим оценил в полной мере: лекарь действительно каким-то образом успел занять самое уютное место.
— Я зарезервировал его! Было довольно сложно! — твердил он, будто набивая себе цену, хотя Кошевой этого совсем не требовал, а Шацкий — точно не нуждался. — Вы же видите, место очень популярное! Тут, к вашему сведению, собираются наши местные математики!
— При чем тут математики? — пожал плечами Клим, думая о своем. — Хотя… Да, символично.
— Почему символично? В чем символ, можете объяснить?
— Сейчас тоже решим с вами задачку, Шацкий. Вы уже заказали?
— Только зарезервировал! Я же не знаю, что…
— Два кофе. Крепких. Наикрепчайших, которые могут тут сделать.
— Прошу пана, расскажите кельнеру! Или — подождите, сделаю это сам! Вы не сделаете такого заказа, который нам надо.
Только кельнер подошел и отошел, выслушав Йозефа и старательно за ним записав, Кошевой пододвинулся ближе к краю стола и примостился так, чтобы собеседник оказался совсем рядом.
— Я могу доверить вам тайну, Шацкий?
— Вы можете довериться мне полностью, пане Кошевой. Разве до сих пор не поняли?
— Даже не о тайне идет речь… Просто рассуждения… Но я более чем уверен…
Клим замолк.
Что-то внутри до последнего сдерживало сказать про свои выводы вслух.
— Не тяните, пане Кошевой! Раз уж мы при этом!
Веко дернулось.
Он машинально коснулся глаза концом указательного пальца.
— Этого никто не признает, потому что все кончилось. Я про убийство Сойки.
— Никто не признает — чего?
— Игнатий Ярцев его не убивал.
Сказал.
Легче не стало.