— Хорошо, шановне панство.

Кошевой готов был поспорить на что угодно — стоя в головах большого тяжелого, из цельного дуба, овального стола, начальник департамента криминальной полиции сам себе напоминал полководца. Еще и назвал совещание в своем кабинете войсковым. Хоть собрал на нее только троих, и Клим до конца не понял, за что удостоился подобной чести. Пока держался как можно дальше от других, больше помалкивал. Кроме него, Томаш Понятовский пригласил комиссара Вихуру и еще одного, худощавого, очень похожего на крысу пана, который даже не счел за труд поздороваться с Кошевым, тем более — познакомиться. Его взгляд излучал тотальное, необъятное, вселенское подозрение.

Впоследствии Клим понял, почему так: худощавый оказался Карлом Линдой, руководителем агентурной службы, в чьем подчинении — все, кто работал на полицию тайно. С доклада Линды совещание и началась. За окном белый день, перед полуднем, и агентура на этот час уже успела не только получить, но и выполнить задание.

Упомянутый в расписке Симеон Данович оказался довольно известным лицом в москвофильском сообществе Львова. Был членом «Русской народной партии»[48], внутри начались свары — сначала примкнул к радикальному крылу. Потом, публично поссорившись с одним из его лидеров, паном Марковым, вообще на короткое время отошел от партийных дел. Выступал как публицист в «Русском слове» и «Русской беседе» и не давал особых оснований всерьез интересоваться своей персоной. Но недавно, менее года назад, попал под негласный надзор полиции, войдя в руководство небольшой радикально настроенной группы. Сам не попадался, потому не особо и прятался, далее оставаясь публичным оппонентом Маркова и другого радикала из «родной» когда-то партии — Дудикевича[49]. Упрекал их за недостаточный радикализм. Вкупе с никчемной риторикой это выглядело забавно. Но вдруг имя Дановича начало упоминаться в связи с школой бомбистов — именно год назад о ней заговорили во Львове.

Нескольких «учеников» этой школы выпускали из зала суда под бурные аплодисменты москвофильского сообщества именно благодаря стараниям адвоката Евгения Сойки.

Все это Кошевому раньше успел объяснить Вихура, когда угощал добровольного «арестанта» кофе с куском штруделя — жена прислала, всегда делала так, когда комиссар находился на службе с ночи. Оказался штрудель несколько пресноватым, как на вкус Клима. Этому было объяснение: Вихуре нельзя много сладкого, а кофе он пил, щедро доливая молока. За легким завтраком переговорили, и теперь Клим понимал без дополнительных объяснений, как агентуре Линды удалось быстро установить место, где наверняка скрывается Игнатий Ярцев.

Тоже наука — достаточно лишь грамотно проследить за Дановичем, задать нужным людям несколько на первый взгляд незначительных вопросов, и все. Находится убийца за железной дорогой, почти в самом конце Богдановки[50], и пока не видит вокруг себя облаков..

Беда лишь в одном…

— Хорошо, шановне панство, — повторил Понятовский. — Хотя ничего хорошего нет на самом деле в том, что наш клиент в том доме не один. Сколько их там, пане Карл, можно точно узнать?

— Соседи видели троих, — Линда не говорил, шуршал голосом, словно осенний листопад. — Всех ли — неизвестно. Они могут прийти, пересидеть и уйти. На их место зайдет другой. И там уже пасется жандармерия, мои люди зацепили их агента.

— Справно работают, — пробасил Понятовский. — Уголовная полиция тоже не хуже, пане Вихура, сейчас вы отличнейше все провернули. Не к чему цепляться, непременно отметим, если будет во всем. Но, но, но… Скверно, панове. Очень плохо.

Перехватив взгляд Кошевого и прочитав в нем непонимание, комиссар объяснил:

— Если тайная полиция поставила там глаза и готовит свою операцию, Игнат Ярцев окажется в их департаменте. Вместе с остальными. Убийство раскрыла криминальная полиция. Но славу получит королевско-имперская жандармерия.

— Разве ради славы…

— Справедливость! — опять пророкотал Понятовский. — Мы все работаем на благо одного государства и подданные нашего государя императора! И если бы тайная полиция нашла Ярцева первой — как убийцу, не как агента чужой разведки, который перевозит деньги для финансирования агентуры от российского же министерства внутренних дел и финансов! Но там, где мы могли бы сыграть первую скрипку, даст Бог, позволят спеть вторым голосом. Для дирекции криминальной полиции, которую я имею честь возглавлять, то есть, по моему глубокому убеждению, страшный позор, панове. Вот почему, пане Кошевой, — его тело развернулся к Климу, — я допустил вас сюда. Хотя для наших дел вы такой же подданный русского царя, как Игнатий Ярцев и его товарищ, как его…

— Князев, Юрий, — напомнил комиссар.

— Вот так, они оба. И вы, чужие подданные, к здешним делам никакого отношения не имеете. Но, панове, — Понятовский выдержал небольшую паузу, — мы с вами не жандармы, а сыщики. С российскими террористическими группами дела никогда не имели. Вы же, пане Кошевой, наверняка должны знать, с чем их едят. Вдруг подбросите мыслишку, как лучше для нас получить хотя бы самого Ярцева в руки, опередив тайную полицию.

— Ага, я у вас, получается, такой себе советчик, — хмыкнул Клим.

Его совсем не привлекало сейчас признавать, что не так давно он сам был связан с революционерами. Правда, не такими — но разве кто-то готов увидеть разницу…

— Можете себя считать таковым сейчас, — разрешил Понятовский.

— Ладно. Тогда вы сами уже все придумали, — ответил Кошевой.

— То есть?

— Получить Ярцева в руки. Просто и гениально. Панове, — Клим обвел взглядом всех троих, — нашего убийцу надо как-то вывести из того дома, где все они прячутся. Тайная полиция не готова хватать их, иначе давно бы так сделала. У нас есть немного времени, совсем немного, чтобы действовать на опережение. Выманить Игната Ярцева из дома, отвести подальше и там скрутить. Пока жандармы спохватятся, вы уже прижмете его распиской Сойки, главным доказательством. И пусть потом попробуют вырвать преступника из когтей вашего департамента!

Теперь переглянулись полицейские.

— Вы хотите сказать, пане Кошевой, — это я такое придумал? — прогудел осторожно Понятовский.

— Разве я могу тут что-то придумать? — Клим выглядел, словно сама скромность.

— Ладно. Как его выманить?

— Нужен кто-то, кто хорошо знает русский язык. Говорит без акцента, иначе не поверит. Как вы думаете, панове, где так быстро можно найти нужного человека?

Спросил, лукавства не тая.

Кровь остыла за два с лишним часа. Когда уже стучал в дверь, за которой прятался боевик.

По сей день Кошевого ни разу не привлекали к полицейским операциям. Тем более, он предположить не мог, что сам, по доброй воле, пойдет на такое. Даже будет настаивать. После «Косого капонира» Клим возвел между собой и жандармами невидимую, но непробиваемую стену. Это отношение распространялось и на криминальную полицию, в целом же — на всех, кто преданно служил государству.

Что-то поменялось этой ночью.

В тот момент, когда, вместо забраться подальше от изуродованного трупа, незаметно вернуться обратно в квартиру и дальше отбывать домашний арест, Клим вдруг решил остаться на месте преступления, ожидая появления полицейских.

Впоследствии, уже обсуждая детали наскоро рожденного плана захвата Ярцева, нащупал пусть не исчерпывающий ответ, но хотя бы объяснение.

Влипая в неприятность за неприятностью уже с первых часов своего приезда во Львов, невольно попадая в поле зрения полиции, он всегда в итоге брал верх. Сначала — когда чуть ли не на пальцах убедил следователя, что Сойка не накладывал на себя рук. Потом — совершенно неожиданно сделав за агентов их работу и поймав батяра, пусть не прямо, но — определенным образом таки причастного к убийству. Наконец, судьба оставила ему лист с перебитыми буквами написанной паном Геником расписки, которая делала не только бесполезными, но и смешными все полицейские усилия в раскрытии преступления.

Возможность, а главное — намерение в очередной раз умыть полицейский департамент взяли верх над неистовым желанием завершить это приключение персонально для себя, выбросив из памяти и начав искать способы обустройства на новом месте. Ведя себя так, понимая, что директор с комиссаром, следователь, а также рядовые сыщики слушают его, потому что должны, Клим чувствовал себя победителем в этом неожиданном поединке.

Идя в логово вооруженных бомбистов, он собирался окончательно закрепить собственный успех. Даже почувствовать себя немного выше туповатых полицейских. Потому что, столкнувшись с ними ближе по роду деятельности, понял: авторы его любимых сенсационных и авантюрных романов нередко правы, описывая стражей закона и порядка именно такими.

Чего стоят хотя бы британские полицейские ищейки против одного-единственного мистера Холмса. В свое время папа не мог понять, почему Клим, взрослый уже вроде человек, еще и с юридическим образованием, собирает в домашней библиотеке книги о приключениях лондонского сыщика. Вернее, Назар Григорьевич Кошевой не имел ничего против самой литературы, которую называл бульварной и в которую прежде всего зачислял писания мистера Конан Дойла и мсье Габорио[51]. Отец не понимал, для чего сын покупает каждое новое издание приключений знаменитого детектива, выпущенное из типографии братьев Пантелеевых. Предыдущие книги Клим раздавал всем поклонникам, вербуя таким образом новых сторонников подобного чтива. А купленные — перечитывал заново, будто там писалось что-то принципиально новое.

В целом же Кошевой-старший искренне считал: история, из-за которой его сын оказался в тюрьме со всеми печальными последствиями, не что иное, как следствие увлечения таким вот низкопробным чтивом. Даже цитировал пана Чуковского, с чьей критической мыслью, несмотря на восторг от революционного левачества, считался. «Интеллигенция исчезает, пойми это! — кричал Назар Григорьевич, махая перед опущенным сыновьим носом экземпляром очередной книжки толстого журнала. — Все эти холмсы, пинкертоны с лекоками[52] — нашествие готтентотов, Климентий! Правильно говорит Корней Иванович — наводнение, пожар, падение, сплошная, извини за слово, порнография! Это же совсем лишено идеи! Не только национальной — ни одной! Хулиганство, нет никакой программы, нет стратегии развития — бей и беги!» У Клима не было сил спорить с отцом. Может, нашел бы, однако для воспитания Назар Григорьевич выбрал тогда не очень удачное время — сына только выпустили, он находился в подавленном состоянии.

И все же от любимых романов, пусть их сто раз признают бульварними, а значит — вредными различные почтенные господа, Клим Кошевой не отказался.

А этой ночью впервые ощутил себя внутри такой сенсационной истории.

Понимая — выдумки тут нет, действительность намного суровее и не всегда все заканчивается так хорошо, как выкручивают господа литераторы, он позволил авантюрному течению подхватить себя. Сначала — безумная погоня по львовским улицам, потом — тайные блуждания среди ночи мрачными двориками и переходами. Конечно, Климу хотелось продолжения. Он почувствовал себя частью чего-то очень важного, сложного и, несмотря на реальную опасность, ужасно интересного.

Однако, прежде чем постучать в дверь нужного строения дома, одноэтажного каменного дома с надстроенной мансардой, на мгновение задержал сжатую в кулак руку.

Даже теперь осознал: там, внутри, — не полицейские, которые держат себя в руках. Не уголовники, у которых есть желание поговорить. Там притаились вооруженные револьверами и, возможно, самодельными бомбами очень опасные люди. Убийца среди них — вряд лишь Игнатий Ярцев. Даже найденный труп можно воспринимать при желании неприятным, жутким, но — приключением. Мертвец безопасен, не угрожает никому и ничем. Воскресают они разве что в страшных сказках.

Ярцев будет стрелять, почувствовав хотя бы намек на опасность.

Поэтому Кошевой, задержав сжатую руку, невольно шагнул назад. Поняв: зашел слишком далеко, не готов к такому повороту. Будто еще можно развернуться и убежать. Придумать объяснения, оправдания, еще лучше — ничего не придумывать. Испугался, переоценил себя. Знаете уже, кто убийца и где он. Дальше сами, панове, очень прошу, он же не полицейский агент…

Поздно.

Зацепил краем глаза едва заметное движение в окне, за занавеской.

Заметили.

Уже ни о чем не думая, подался вперед, постучал.

Дверь отворилась не сразу и не на всю ширину. В образовавшуюся щель высунулся острый носик. На незваного гостя с интересом и одновременно с опаской смотрела молодая веснушчатая девушка со светлыми, небрежно, явно наспех забранными под платок волосами. Быстрый взгляд ощупал незнакомца в полотняных штанах, серой льняной сорочке, одетой поверх и застегнутой на одну пуговицу жилетке и картузе с острым козырьком. На Климов вкус, ни одна из этих вещей не подходила друг к другу. Но это все, что удалось на скорую руку подобрать в полицейском гардеробе. Не идти же ему в своем.

— Кого надо? — чирикнула девушка.

Прежде чем ответить, Кошевой настороженно посмотрел по сторонам, молвил:

— Игната клич.

— Добрый день, — неизвестно почему поздоровалась вдруг девушка.

— Здрасте, — кивнул Клим, старательно подражая манере подольских босяков и потягивая сквозь зубы: — Я зайду или сам выйдет?

— Кто?

— Не морочь голову, красавица. Ярцев Игнат, он тут. Зови его.

— Нет никакого Ярцева, — сказала девушка. — Вы ошиблись, у нас такие не живут.

— А какие у вас живут? — процедил Клим, тогда сделал еще шаг вперед, поставив ногу на порог между дверью и косяком. — Слушай, девка, нет у меня времени на цирлих-манирлих. Кликни мне бегом Игната Ярцева. Скажи — пан Князев кланяется через пана Дановича.

Высунувшись наружу больше, девушка тоже покрутила головой, легонько стукнула подушечками пальцев Клима в грудь:

— Тут стойте. Дальше не идите. К вам выйдут.

Исчезла внутри, запершись. Ждать долго не пришлось — дверь отворилась, на этот раз пошире. В проеме появился курносый молодчик, с русыми, давно не стриженными прядями, легким жестом откинул волосы со лба.

Среднего роста, крепкий, широкий в плечах, глаза быстрые. От пиджака тянуло знакомым уже запахом — весь прокуренный махоркой. Пальцы правой руки будто между прочим крутят пуговицу, играют. Полы расстегнуты, взгляд спокойный. Сам парень выглядел обычно, на улице такие не привлекают внимания, их не запоминают. Смотрит перед собой спокойно, в глазах не читается ничего. Смерив Клима взглядом с головы до пят и обратно, для чего-то облизал потрескавшиеся губы, прогудел:

— Ну?

— Ярцев — ты?

— Ну?

— Заело? — Кошевой снова огляделся, всем своим видом показывая чрезмерную обеспокоенность, даже не боясь сейчас переиграть. — Докажешь, что ты — Ярцев?

— Кому?

Тут Клим не подумал. Оправдывая свое поведение, втянул голову в плечи, понизил голос, сделал круглые глаза.

— Так и будем стоять? Может, пустишь внутрь? За мной могут следить.

— Кто?

Ярцев дальше стоял, словно врос в пол. Внешняя простота обманчива — в этом человеке чувствовалась немалая сила. Ощущение опасности вернулось.

— Не знаю, — зачастил Клим. — Пан Данович, когда посылал меня сюда, предупреждал — могут следить. Поэтому сначала писал записку для тебя. Потом передумал, порвал. А клочки при мне же сжег. Не дай Бог, говорит, тебя схватят и найдут такую записку. Лучше на словах перескажи.

— Что?

Со своего места Игнат не думал сходить. Левой рукой крепче уперся в дверь. Пальцы правой дальше играли пуговицей. Глядишь, оторвет…

— Ты, вижу, разговорчивый. Как с тобой бабы живут…

— Не твое собачье дело. Говори и проваливай отсюда.

— А ты еще и не вежливый…

— Халдея ресторанного найди. Они расшаркиваются. Говори, с чем пришел.

— Прямо тут?

— Я отсюда хорошо слышу. Ну?

— Не запряг! — огрызнулся Кошевой. — Тьфу, мое дело маленькое… Значит, пан Данович узнал, что полиция скоро будет тут. Заплатил мне, чтобы я пришел сюда и предупредил. Есть адрес. Там пока безопасно. Дальше поищет другую явку, понадежнее. Это все, Ярцев, — если ты Ярцев.

— А как не Ярцев?

— То перескажи Ярцеву! — Он не играл, терпение действительно прерывалась. — Только я ждать не собираюсь! Моя задача — провести, куда надо! Нет, вишь, особой радости с такой колодой байки травить!

Оглянувшись, или давая кому-то знак, или просто глядя, что там делается, курносый вышел из дома, старательно прикрыл за собой дверь. При этом руку не опускал, пальцы и дальше дергали пуговицу. Двинув вперед, оттеснил Клима, заставив попятиться.

— Ярцев, — кивнул, снова поправляя пятерней волосы. — Веди, куда надо. По дороге расскажешь.

— Ничего я не знаю! Там уже ждут, знают больше. Мое дело…

— Куда идти? — прервал Игнат.

— Давно бы так. Пройдем ногами в сторону железной дороги. Там, за колеей, уже ждет коляска. Точного адреса не знаю. То все к извозчику, наш человек. Пан Данович конспируется. Не дает всю информацию одному человеку, не доверяет.

— Правильно, — легко согласился Ярцев. — Никому доверять нельзя. Только ты, слышишь, веди. А то я блуждаю тут, где бы ни был.

— Впервые у нас во Львове?

— Впервые. Думал — сделаем все и сразу назад. Вишь, задержался. Чего стоим?

Кошевой глянул через Игнатово плечо.

— Так пойдешь? Вещей не надо?

— Какие там вещи… Все с собой. Сам подгонял. Давай, не стой. Тебя как зовут, кстати?

— Клим, — не было смысла придумывать себе имя.

— Мне какая разница… Пусть будет Клим…

— Для чего ж спрашиваешь?

— Ты же знаешь, как меня зовут. Айда, айда.

Они вышли на улицу.

Сперва двигались молча, Ярцев — чуть позади. Не успели пройти и двух сотен шагов, как Игнат дернул Кошевого за плечо, кивая в ближайший переулок.

— Туда.

— Зачем?

— Срежем. Сам же говорил — следить могут.

— Срежем? Ты же плутаешь…

— Ты — нет, как погляжу, — Ярцев снова облизал губы. — Местный, так веди. Переулками всегда можно срезать, разве нет?

Спорить было опасно. Раскрыться легко. У колеи действительно ждал переодетый извозчиком агент с коляской. Но оттуда Клим шел сюда прямой дорогой, не окольными путями. Сворачивая в переулок, прикинул мысленно — направление движения знает. Не лес, не заблудится. Пригород не выглядел слишком запутанным, разберемся.

Боковая улочка упиралась в тупик. Зато Клим заметил единственный тут поворот, двинулся туда: уж точно не ошибется. Куда-то и выйдет, главное — двигаться вперед.

Но вдруг случилось неожиданное.

Ярцев, который до сих пор ступал спокойно и размеренно, вдруг превратился в быструю сильную змею. Другого сравнения не пришло, когда Игнатий налетел на него, толкнул, потянул, атакуя, словно хищное пресмыкающееся в джунглях, — о них тоже писали в приключенческих романах. Но с каждым мгновением все, что происходило с Климом, напоминало вымышленную историю с хорошим победным концом все меньше и меньше.

Особенно — наставленное револьверное дуло.

Оружие Ярцев выхватил, отпустив наконец пуговицу и откинув резким движением правой руки полу пиджака. Она отлетела легко, и Кошевой вспомнил рассказы о пришитой к полам или вшитой в них свинчатке — так легче, достаточно одного заученного тренированного жеста, чтобы выдернуть револьвер из-за пояса.

— Кольт.

Клим думал, что сказал это про себя.

— Ага, кольт, — согласился Ярцев, перебирая пальцами и беря рукоятку поудобнее. — Американская пушка. Дыр наделает столько, что станешь ты решетом.

Игнат толкнул своего пленника за ближайшее дерево, которое стояло недалеко от угла довольно высокого каменного дома. За этим двойным прикрытием с широкой улицы их заметить трудно, разве что очень присматриваться. Веко дернулось так ощутимо, как не давало о себе знать давно. Внутри все покрылось льдом, дыхание перехватило. Хотел выдавить что-то, вместо этого из враз пересохшего горла вышло только сиплое:

— Кольт…

— Сейчас я вас познакомлю. Клим, или кто ты там… Ему без разницы. — Дуло сильно ударило Кошевого в лицо, раскроив губу, сразу потекло соленое. — Стой, слушай. Мне до задницы, можешь ответить или нет. Телепень ты! Фараоны, которые тебя натравили, — тоже бабы. Не собака ты, щенок. Цуцик, ясно?

— Я…

— Ты. — Еще один удар, теперь раскроилась левая бровь. — Я мог поверить, что тебя прислал Данович. Но Князева тут, во Львове, уже четыре дня как нет! Не надо передавать поклоны от Князева, для экстренной связи пароли придуманы. Самим Дановичем, тупая твоя голова!

Третий удар рукоятью по лбу, и Кошевой удержался, упершись спиной об угол.

— Говори, кто меня пасет! Сдохнешь быстрее! Хотя, — Ярцев оглянулся вокруг, — ты и так сдохнешь. Можешь ничего не говорить! Если ты пришел сюда, значит, уже земля горит. Ноги надо отсюда делать, ноги, как же все вы мне надоели!

Кошевой не находил слов. Не знал, не понимал, спасет ли себя, найдя силы и начав говорить.

— Сдохни, щенок легавый.

Ступив шаг назад, Ярцев поднял револьвер.

Дуло нацелено в грудь.

Большой палец взвел курок.

— МИСЬКО!

От резкого женского крика вздрогнули оба. Рука с кольтом опустилась, повисла вдоль тела. Клим почувствовал, как по лицу струится не только кровь из разбитых мест, но и предательский пот. Его трясло, сейчас он не напоминал сам себе ни одного из героев любимых романов.

— Мисько, черт бы тебя подрал!

Из-за угла вышла и двигалась прямо на них толстая растрепанная женщина с закатанными выше локтя рукавами простенькой полотняной сорочки с вышивкой. Край длинной юбки сбивал пыль. Спереди — не первой свежести фартук.

— Хлопцы, не видели тут Мисько моего? — спросила она, не прекращая движения. — Забежал сюда, холера, потому что знает — возьмут его, задницу коровью, за яйца! Бес знал, как пить! Несколько раз говорили ублюдку — не пей! Не, говорят люди — снова, Ганка, твой Мисько нализался, по всей Богдановке ховается! Думает себе, я его, курвиного сына, не найду! Видели его, хлопцы, или нет?

Ответ надо было найти. Клима дальше трясло, Ярцев незаметно пихнул револьвер в правый карман, но дальше держал за рукоятку.

— Может, вы вместе пили? — Женщина остановилась, взглянула на них подозрительно. — Может, сейчас вы его где-то тут ховаете? Да где — вы его приятели! Такие же ублюдки, чтоб вам в печенку!

— Иди, куда шла! — рявкнул Ярцев.

Нарвался.

— Ты, дупо с ушами, меня гонишь с моей улицы? Я буду ходить тут, где захочу! А ты кто такой? Кто вы оба такие? Я вас знать не знаю! Это Мисько вас сюда привел, сраные вы мухи!

— ГАННА!

Из ближайшего двора вывернул худой мужик в потертом пиджаке, запорошенных штанах, грязных ботинках и помятой шляпе. Держался он при этом не менее воинственное.

— Ага! Значит, ты тут! Я тебя, курварю, нюхом чую! Горилкой пахнет, как от деда! Бес тебя разорви от той горилки, курвий сын!

Крича, женщина так и оставалась на месте — точно напротив Клима с Ярцевым. Это давало плохонький шанс спастись, если бы Кошевой нашел сейчас в себе силы кричать. Угадав намерение, Ярцев направил в его сторону яростный взгляд. Рука медленно потянула револьвер назад.

— Чего ты вопишь на всю Богдановку, Ганна! Тебе не стыдно перед людьми?!

Худой мужик уверенно, совсем без страха попасть под горячую руку, приближался к скандальной женщине.

— А тебе, урод, не стыдно! Глядите-ка, мне должно быть! Трое детей наделал, сам как суббота — из рестораций не вылезает!

— Дети дома не голодают!

— Молись и благодари Бога, хоть дети не голодны! Ибо давно бы тебя уже закопала! Ты же не просто пьяница! Ты же еще и курвар, каких мало! Мне добрые люди все, все рассказали!

Теперь уже и мужик поравнялся с ними, жестом призвал в свидетели.

— Вы слышали? Ей люди добрые про что-то рассказали! А мне про тебя сколько! Уши уже болят слушать, какая ты на всю Богдановку первая курва!

Шум уже привлекал внимание. Двое панов, которые могли пройти мимо, уже остановились, с любопытством следили за развитием событий.

Потом неспешно начали приближаться — первые зрители бесплатного спектакля.

Один даже с того места, где стоял и дрожал Клим, очень напоминал большую крысу.

Кошевой подвинулся немного влево.

Рука убийцы угрожающе потянула револьвер. Дуло снова обнажилось.

— А-а-а-а-а!

Моргнув глазами, Кошевой со всей силы толкнул Ярцева вытянутыми руками.

Покачнувшись, тот все же удержался на ногах. Опытный боец, был готов ко всему.

Револьвер уже нацелился Климу в голову.

Закричала женщина, тоже, похоже, от испуга.

Но в тот же миг на Ярцева бросились сразу с трех сторон — тот, кого называли Миськом, бросился вперед, набычив голову, в то же время двое прохожих тоже зажимали, действуя ловко и слаженно.

Выстрелить Игнатий успел — в воздух.

Не собирался даваться в руки так легко. Следующим выстрелом остановил Мисько, тот схватился за плечо и упал. Быстро перепрыгнув через него, Игнат под сопровождение женского визга уже мчался к ближайшему повороту, снова выстрелив, на этот раз — в преследователей.

Еще два выстрела.

Кошевой ни сейчас, ни потом не взялся бы сказать, какая пуля Кароля Линды догнала, первая или вторая. Когда полицейский и остальные агентов, которые мигом набежали, окружили Ярцева, совсем забыв о Климе, он лежал лицом вниз и не подавал признаков жизни. Линда взглянул на Кошевого, хотел что-то сказать, передумал, махнул рукой, которая сжимала «бульдог».

Вот так.

Доигрались.

Рядом щелкнуло несколько выстрелов, как будто хлестнул кнут. Видимо, товарищей подстреленного выкуривали из берлоги. Но стрельба очень быстро захлебнулась.

Справились, значит.