Идею найти хотя бы одного из своих обидчиков даже сам Клим оценивал скептически, не видя никакого шанса на успех.

Оправдывало его в собственных глазах лишь то, что никаких других планов на ближайшее время он не строил. Да и в отдаленной перспективе Кошевому тут, во Львове, вряд ли удалось бы поймать птицу удачи. Можно и не ловить, только бы увидеть, ухватить за хвост, выдрать несколько перьев — вот готовый талисман на счастье.

Но сидеть и совсем ничего не делать Клим не собирался.

Попробовал, не понравилось.

А воспылал жаждой мести с первого же дня. Не сразу, но все равно к этому пришел.

…Только заселился в помещение, освобожденное Сойкой при печальных обстоятельствах, Клим неожиданно для себя выспался. Хотя думал — не сможет уснуть нормально. Гнал от себя детские мысли про такой сам дух невинно убиенного, который вернется в дом и будет давать о себе знать целую ночь.

Вероятно, размышлял Кошевой от нечего делать, чтобы чем-то занять утомленный мозг, ему лично дух Евгения Павловича ничем не угрожает. При жизни они не враждовали, и, наоборот, покойный адвокат еще и будет оберегать с того света младшего ученика и товарища. Даже, как в страшных и одновременно романтических историях, которыми так зачитывался Клим, призрак, если повезет, раскроет тайну своей смерти. Просто тебе отец принца Гамлета…

Шутки шутками, но такие рассуждения странным образом умиротворили Кошевого. Вытащив из колодца памяти все свои воспоминания про когда-то читанное, он логическим, рациональным путем сделал тот вывод, который возможен только при таких вот ирреальных обстоятельствах. Кто, как не Клим, убедил полицейского следователя в том, что Сойка — не самоубийца? Потому что так бы похоронили его, как грешника, за кладбищенской оградой, и маялась бы между мирами неприкаянная, надлежащим образом не отпетая душа. Значит, похоронили его по христианской традиции. Душа отдыхает, поэтому нет причин тревожить ныне живущих — даже если живут они в квартире лютой смертью умершего, среди его вещей.

Кто знает, может, именно этот странный вывод успокоил Кошевого тогда, в первую ночь, окончательно. Чтобы закрепить ощущения, он нашел в шкафу графин с наливкой, помянул Сойку раз, потом — еще раз, наконец — в третий раз, и уже потом улегся на канапе в зале: от того, чтобы лечь на кровать в спальне, которая еще хранила тепло предшественника, все же воздержался.

Город просыпался рано и так же рано укладывалось. Домовладелец был уже на ногах, поэтому Клим попросил прислать кого-то прибраться в жилище, поменять белье и вообще обустроить помещение так, будто прежний жилец просто уехал. Господин Зингер побурчал, но не особо возражал.

Сам Кошевой пошел прогуляться в свое первое утро во Львове.

Накануне Шацкий подробно объяснил, где лучше питаться особам, переживающим временное финансовое затруднение. Требуется рано успевать в покои для завтраков — так назывались угощения, предлагаемые горожанам в большинстве уважаемых отелей. Ближайшим оказался тот самый, много раз упомянутый вчера "Жорж", где будто жила пани Магда. Несмотря на строительные работы, он принимал постояльцев, и позавтракать Клим также успел.

Кроме яичницы с ветчиной и бутербродов с маслом ему предложили порцию горилки от Бачевского. Он не отказался, хотя не привык причащаться утром. Оправдал себя тем, что выпивать в течение дня у него не станет денег. Запив завтрак кофе, выложил за все меньше короны. И решил продержаться так до пяти вечера, когда можно, опять же — по совету Шацкого, подкрепиться булочками в одной из еврейских пекарен. Именно после полудня сдоба уже не была такой свежей, поэтому пекари под конец дня снижали цены.

Когда вернулся, находчивый домовладелец руководил не только уборкой — под присмотром его сухой, как щепка, длинноносой жены паковались вещи, которые остались своеобразным наследством. Клим уже знал: вещественных доказательств, пригодных для полицейского расследования, тут не было. И если никто в ближайшее время не будет претендовать на костюмы, книги и чемоданы, домовладелец с дорогой душой заберет все себе. У пана Зингера наверняка было множество знакомых, способных скоро и безболезненно для него оформить нужные бумаги. Так что поначалу от сделки, к которой домовладельца принудил силой убеждения Йозеф Шацкий, тот не слишком пострадал, учитывая финансы.

На обустройство у Кошевого много времени не ушло. Немного подумав, поставил маленькое фото родителей на стол, за которым работал Сойка, отодвинув при этом в сторону стопку писчей бумаги. Под лампой родители будут выглядеть лучше. На книжной этажерке, которая стояла рядом, разместил свое небольшое книжное богатство, сделав в уме заметку: теперь любимые авантюрные романы придется отложить до лучших времен — денег на книги не станет. Те, что раздобудет поначалу, тратить следует не на чтиво — понадобится специальная, профессиональная литература. Решив не забивать себе голову еще и этим, Клим повесил в шкаф на вешалку чистую, пусть и не утюженную рубашку, жилетку, галстук. Несессер с туалетной утварью положил возле рукомойника.

Потом сел на стул, вдруг осознав: а все, больше нечем себя занять.

Повалялся ничком несколько часов, изучая потолок и пытаясь придать порядок рою мыслей. И тогда решил снова пойти в город.

Проголодаться успел, приближалась обеденная пора, для Львова это — ближе к пяти вечера. Поэтому Клим, руководствуясь наставлениями Шацкого, попробовал журек[36], прогулялся за булочками. Потом ноги вынесли на Нижние Валы. Сначала Кошевой не придал этому никакого значения — это же одно из немногих мест, где он бывал и которое знал. Присел на скамейку, подвел мысленно итоги. Расходы — чуть больше короны, протянуть можно недели две. Но сразу встрепенулся: почему он должен так подчиниться судьбе, признать поражение и постепенно приближаться к попрошайничеству? Тут же поймал себя на том, что невольно прощупывает взглядом толпу, выискивая хотя бы вчерашнего менялу Юзефа.

Потому что рядом наверняка будут крутиться мошенники.

Так шатание без всякой цели переросло в стойкое желание как-либо отыскать кого-то из батяров, которые обвели его вокруг пальца.

Полицейская подачка — иначе Кошевой милостиво подаренные деньги не воспринимал — только оттягивала полный крах. Планы устроиться грузчиком на вокзале или разнорабочим у какого-то лавочника, или хотя бы носильщиком из тех, которых полно возле каждого базара, выглядели уже довольно близкими. Принятие подобного решения неотвратимо приближал каждый прожитый день, и это понимание странным образом придавало Климу мужской злости. Он, мужчина, который совсем недавно защищал революционеров от смертных приговоров, за что едва не поплатился собственной свободой и, удивляясь сам себе, пережил не лучшие дни в тюремной камере, сейчас должен был умыться, смирясь с тем, что его среди бела дня на ровном месте обокрали какие-то ничтожества.

Так появилась первая цель…

Вот почему Кошевой уже третий день после похорон Сойки каждое утро старательно прихорашивался, словно шел на работу, и выходил из дома, каждый раз вежливо здороваясь с дворником. К вечеру старался не возвращаться, потому что всякий раз цербер в фартуке пропекал нового постояльца взглядом из-под лба. Всем своим видом напоминая: с Клима причитается мелкая монета за любезность, которую он проявляет, отворяя ворота. Не давать даже такой мелочи означало нажить врага у себя под носом, чего Кошевой, без того чувствуя себя на птичьих правах, не мог себе позволить. Поэтому единственный выход — как можно меньше попадать дворнику на глаза. Поскольку иначе как мимо него не зайдешь и не выйдешь, Клим решил проблему очень просто: пытался уйти утром и слоняться по Львову, пока хватало сил и не начинало рябить в глазах.

Фамилия этого цербера с Лычаковской вполне соответствовала внешности, прежде всего выразительному бульбастому носу. Звали дворника Игнат Бульбаш. Был он украинцем, и почему-то упорно не признавал в Кошевом своего. В целом производил бы впечатление неприветливого человека, если бы эта неприветливость распространялась и на других жителей. С ними же Бульбаш был на удивление любезным, и Клим, помучившись немного, решил: это он так действует на пролетариат своим присутствием. Потому что недолюбливали его и киевские дворники, даже увидев в первый и последний раз.

Вспомнив, что есть люди, на которых просто так, по неизвестным причинам лают в общем смирные собаки, Кошевой смирился с неприязнью дворника. Что дало лишний повод расставаться с мелочью всякий раз, когда Бульбаш открывал перед ним ворота, чтобы еще больше не дразнить гусей.

Хорошо, хоть ты за выход не берешь, подумал Клим, в очередной раз утром проходя мимо дворника и поздоровавшись при этом, даже отсалютовав двумя сомкнутыми пальцами. Тот в ответ повернулся спиной, демонстрируя занятость какой-то неотложной работой. Воспользовавшись тем, что Бульбаш не смотрит в его сторону, Кошевой не сдержался — плюнул. Ох и времена настали: даже дворники не воспринимают. Чего уж хотеть от таких, как Адам Вишневский или Магда Богданович…

Ступив на улицу и убедившись — хоть день сегодня не хмурый, Клим поправил шляпу и двинулся знакомым, уже привычным, не раз пройденным маршрутом.

Не на бульвар — до Вексклярской площади.

Язык до Киева доведет, есть такая присказка.

И во Львове киевского адвоката упорство и подвешенный язык не подвели. Менялы на Валах не нашел. Но несколько правильно заданных вопросов — и ему объяснили: лучше искать Юзя на Вексклярской. Охотно объяснили, куда идти. Долго не блуждал, а когда наконец вышел, первой мыслью было — обманули, воспользовавшись полным незнанием города.

Кошевой видел в своей жизни разные площади — как большие майданы, так и уютные площади. Успел пересечь несколько львовских площадей, названия в голове пока не удержались. Место же, которое открылось Климу, на первый взгляд совсем не соответствовало своему названию.

Для настоящей площади Вексклярская выглядела маловатой. Так, во всяком случае, ему показалось. Больше напоминала уютный проходной дворик, тихое место для встреч и деловых сделок в центральной, гораздо более оживленной части. Адвокат будто оказался в замкнутом пространстве, где с разных сторон надвигались серые, почему-то не слишком одинаковые каменные стены. Впечатление усиливало июльское солнце, точнее — его отсутствие. Лучи оживляли городские улицы. Ослабляли впечатление их величины и неодинаковости. Наоборот, подчеркивали нарядность, упорядоченность и продуманность городской среды. Но эту маленькую площадь солнце удивительным образом обходило. Даже откуда-то легонько потянуло чем-то промозглым, отдаленно напомнив Климу каземат.

Освобождаясь от неприятных воспоминаний, адвокат повел плечами. Действительно, с чего бы это оно… Ну, заехали туда, где привычное движение города замирает. Нечего волноваться. Тем более, первое восприятие действительно было обманчивым. Маленькая площадь жила по-своему, и горожане приходили сюда не для прогулок, потому что особо гулять тут негде. Если уж зашел сюда, не иначе имеешь большие дела.

За несколько дней Кошевого уже узнавали.

Клим до сих пор не простил себе наивности, с которой пришел сюда впервые. Конечно, как понял теперь, все это могло стать лишь досадным приключением. Если бы Сойка был жив, уже за несколько дней они бы наверняка вспоминали ее, как остроумный бытовой анекдот. Мол, вот так встречает королевский город подданных российского императора. Поэтому попытка отыскать пана Юзя и просить помощи именно у него оправдывалась отчаянием и безнадежностью положения.

Однако пане Юзю, как ни один другой завсегдатай Вексклярской, к заботам какого-то дурня был безразличен. Даже больше: сначала меняла сделал вид, что не узнал Клима, а когда решил вспомнить — забыл про наигранную любезность уличного дельца и попросил больше с глупостями к нему не приставать. Кошевой не отставал, и тогда Юзьо, кивком головы призвав отойти в сторону, объяснил, каждый раз взмахом трости останавливая попытку вставить в разговор несколько слов:

— Слушайте меня внимательно, шановний пане. Я не знаю каждого батяра во Львове. Я знаю других людей, у которых тоже нет знакомств в Верхнем Лычакове. Если вы думаете, что из-за собственной неосмотрительности пострадали от воров — прошу очень! Ищите обидчиков среди воров. Прогуляйтесь на Верхней Лычаков, ногами. Может, кто-то и согласится вам помочь. Хотя лично я имею по этому поводу огромные сомнения. И лучше бы вам попрощаться с утраченными деньгами навсегда, пан раззява. Чем мозолить глаза порядочным людям и раздражать всех глупыми вопросами. В конце концов имеете право пойти в полицию. Вас там примут и выслушают, это их работа. Однако готов биться об заклад на вашу шляпу — полицейский скажет вам то же самое.

— Вам нужна моя шляпа?

— Мне нужен покой, прошу пана.

Сказав так, меняла, как в день знакомства, подался вперед. Моргнул. А тогда с ловкостью фокусника перекинул трость из руки в руку и оставил Клима, вернувшись к своим делам.

Больше с тех пор Юзьо с ним не говорил. Со своей стороны, Кошевой к меняле уже не приближался. И на Вексклярскую и дальше ходил, как на службу, просто старался держаться от недружелюбного к нему аборигена на приличном расстоянии. Расспрашивать других о том, часто ли тут случаются подобные батярские выходки и мог бы кто-то из очевидцев знать в лицо хотя бы одного ловкача, Клим после неудачного разговора с Юзьом не решался. Вполне резонно опасаясь получить такой же, если не худший, ответ.

Поэтому он избрал тактику, которую с учетом печального опыта считал не идеальной, но лучшей для себя.

Расчет был такой.

То, что произошло с ним на Валах, случается не впервые и не в последний раз. Хулиганы и воришки облюбовали для охоты это место, потому что оно действительно достаточно выгодно. Раз появившись тут и ловко обокрав очередную жертву, непременно придут на площадь снова — с той же целью. Пусть это произойдет не завтра, не послезавтра, ведь должно пройти какое-то время. Но что-то подсказывало Кошевому: если набраться терпения, не привлекать к себе внимания и сделать из Вексклярськой место для засады, дичь вскоре снова выйдет на охотника. Тут главное — не упустить, не растеряться, действовать так, как потребуют обстоятельства.

Упрямым везет.

Кто это сказал — Клим не мог позже вспомнить. Может быть, слова принадлежат кому-то из выдающихся. И если до такого никто, кроме Кошевого, до сих пор не додумался, пусть вывод станет его личным. Потому что, как оказалось, простой и правильный.

Ведь за три дня молчаливого упорного терпения небеса его таки наградили.

Сначала привлек внимание слишком суетливый для завсегдатаев «черной биржи» человек. Хоть не отличался от других одеждой, рожденный в городе и с городом в крови Клим сразу распознал в нем провинциала, на которого вдруг свалилась куча денег. Не с благого чуда — человек заработал свой первый капитал тяжелым трудом. Но бросалось в глаза — он не умел носить костюм. Ему не подходило все — крой, фасон, цвет. Все выглядело очень дорогим и совершенно лишенным вкуса. И человеку, видимо, очень хотелось выглядеть так же, как остальные городские жители, даже изображал из себя аристократа — иначе Кошевой не мог объяснить всю эту дорогую безвкусицу, которая скорее напоминала костюм карнавальный, чем повседневный.

Двигался он быстрым перевальцем, становясь от того очень похожим на медведя. На ходу вытирал платком взопревший лоб, а когда остановился перед одним из менял, высморкался и потом провел платком еще и по затылку. О чем договаривался суетливый, Клим со своего места не слышал, но видел, как меняла показал странному клиенту на пана Юзя. Тот так же приметил примечательного провинциала, но вступать в игру не торопился: по неписаным правилам, никто не мог перебивать клиента у коллеги. Но только увидел, как человек торопится к нему, артистическим жестом перехватил трость и двинулся навстречу.

Они сошлись.

Короткий деловой разговор.

Или это Климу показалось от длительных ожиданий, или действительно его внимание уже настолько обострилось, что он уловил сигнал, — но боковое зрение зацепило двух молодчиков, на которых еще несколько минут назад не реагировал. Или, скорее всего, их тут просто не было. Иначе взгляд не миновал бы. На одном, чуть постарше, были штаны на широких помочах, полосатая сорочка с засученными рукавами, заломленный набекрень клетчатый картуз. Второй, помладше, носил белую сорочку с расстегнутым воротом, заправленную в клетчатые брюки, поверх сорочки — жилетка, брюки в тон. Свой картуз, светлый, однотонный, паренек сбил на макушку. Из-под заломленного козырька выглядывал дерзкий русый чубчик. К углу рта прилепилась, будто всегда там была, сигарета.

Кошевой уже знал, как выглядят батяры. Ибо даже попытался воспользоваться советами Юзя и прогулялся на Верхний Лычаков, но забрел недалеко, потерял в таких странствий интерес. Понятно, не будешь ходить по улице и не пристанешь к каждому с самым глупым вопросом на свете: «Очень прошу прощения шановного пана, вы не знаете, кто мог украсть мои двести тридцать крон?» Проще уже караулить тут, пусть и будешь выглядеть полным посмешищем.

Дернулось веко.

Взгляд перескочил от парочки снова к суетливому. Тот сам вынул из кармана пухлый кошелек. Послюнявив пальцы, отсчитывал Юзьовы банкноты.

Батяры уже никого и ничего вокруг не замечали, сосредоточившись на ритуальном действе менялы и его клиента.

Опять дернулось веко.

Клим в предвкушении, что сейчас начнется то, ради чего он убивал все эти дни, для чего стиснул кулаки, сделал несколько шагов вперед.

Клетчатый что-то коротко бросил Чубчику, почти в унисон с Кошевым двинулся в направлении Юзя и его приметного суетливого клиента. Чубчик же тем временем сплюнул сигарету на мостовую, попав прямо в желоб, заломил козырек своего картуза еще сильнее, при этом крепко надвинув его на голову. Он уже примерялся. Или Климу показалось, или ли тот вправду согнул ноги в коленях.

Взяв у менялы стопку крон, человек с озабоченным и в то же время — явно довольным видом, с чувством выполненного долга начал класть свои деньги в кошелек.

Юзьо тем временем утратил к человеку всякий интерес.

Повернулся, чтобы отойти в тень серого здания.

Столкнулся прямым взглядом с Кошевым — тот уже двигался ему наперерез. Что подумал в тот момент, неизвестно. Ибо Клетчатый уже подступил сзади к провинциалу, вытянул руки и сильно толкнул того в спину.

— Вор! Держите вора! — повисло над площадью.

Человек уже падал, причем очень неудачно, не так, как в свое время Клим: шлепнулся, словно мешок с мукой, неуклюже лягнув при этом ногой. Кошелек, как и следовало ждать, не удержал, опустил на землю. Клетчатый, сделав свое дело, уже сломя голову бежал через площадь, а Чубчик, и дальше крича на всю силу батярских легких, устремился за ним, поднимая больше шума, чем надо. Кошелек подхватил раньше владельца, но Кошевой уже не ждал, пока шустрые пальцы опорожнять его, — в два прыжка оказался рядом.

— Стой! — рявкнул, сбивая Чубчика с панталыку. — Вор! Вот он, вор! Держите его!

Зря он это выкрикнул — теперь люди на площади крутили головами, не понимая, сколько тут воров, где они, кого надо ловить, за кем гнаться и надо ли вообще. Батяр, поняв, что его разоблачили, швырнул горячий кошелек просто в Клима, крикнув при этом:

— Гоп! Лови!

Кошевой купился, но лишь на какую-то секунду — ловко отскочил, бросился вперед, пытаясь в последнем отчаянном рывке сократить расстояние между собой и Чубчиком. Тот — кто бы сомневался! — оказался проворнее. Крутнулся на пятках, побежал в противоположную от Клетчатого сторону.

Гнаться за двумя зайцами Клим не собирался.

Далее повел себя так, как при других обстоятельствах не поступил бы.

Метнулся к Юзьо, который застыл совсем рядом и не успел опомниться, порывисто выхватил трость из его руки. Перехватил, разом превратив ее в подобие оружия.

Замахнулся.

Подавшись вперед, швырнул трость, закрутив в воздухе.

Так они мальчишками делали на киевских окраинах. Так же играли с сельскими ровесниками, когда родители в годы его детства и отрочества перебирались летом на дачу.

Давно этого не делал, но навыки не забылись.

Закрученная трость попала в цель — ноги Чубчика зазапились.

Он явно не ожидал такого нападения. Покачнулся, удержался, не упал, но бег задержал.

Не надолго.

Но Климу хватило, чтобы снова сократить расстояние между ними.

Львовский батяр, как-никак, оказался более проворным. Кажется, вот он, протяни руку и хватай, но рука Кошевого все равно поймала только июльский воздух. Чубчик порхнул вперед еще быстрее, сначала лавируя между прохожими, которые еще не поняли, что происходит, — а потом и толкая их. Стремясь, чтобы каждый следующий превратился в охотника на пути. Климу пришлось так же отталкивать людей от себя, отчего в воздухе повисла густая смесь польской, еврейской и немецкой ругани.

— Спасите! Спасите! Убивают!

Это вопил Чубчик, на бегу показывая пальцем позади себя, и до Клима враз дошло: на него. Прохожие, чего хорошего, начнут ловить его вместе, сдадут в полицию, придется долго объяснять все. А главное: следующего шанса вычислить и поймать воров не представится так скоро. Если будет вообще.

Все стремительно промелькнуло в голове Клима. Будто в подтверждение слов наперерез уже мчался, выставив перед собой крепкие длинные руки, раскрасневшийся усатый здоровяк. Кошевому не хотелось именно сейчас, при таких обстоятельствах, вспоминать, как гимназистом боксировал и пробовал освоить навыки французской борьбы. То и другое давалось не так хорошо, спортсмена с Клима не выходило. Но ни одна наука не проходит даром.

Сам от себя не ожидал, когда остановил нежелательного противника прямым ударом в челюсть.

Здоровяк не упал, остановился, потирая ушибленное место. Пока думал, дальше гнаться ли за обидчиком, Кошевой, наддав, снова существенно сократил расстояние между собой и Чубчиком. Тот, зная город, как собственный дом, нырял во дворы, кружил по улицам, мотал Клима переходами. При других обстоятельствах Кошевой наверняка бы уже отстал. Однако вперед вели упорство, упорство и понимание — надо использовать тот самый единственный шанс.

Наконец выбежали на Корзо.

Другого пути, пожалуй, просто не было. Позже Клим понял: если бы чубатый батяр хотел запутать его другим способом, если бы действительно видел в этом неожиданном приключении реальную угрозу, а не настоящую забаву — сбросил бы погоню значительно быстрее. Запетляв иначе, нырнув во львовские дебри глубже. Зато, развлекаясь и не думая о последствиях, Чубчик перескочил трамвайные пути почти перед самым вагоном, так, чтобы отрезать себя от погони.

А тогда ловким и, похоже, привычным, наработанным движением зацепился сзади за внешний поручень, вскочив на подножку.

Держался рукой. Левой стянул картуз, махнув им ошалевшему Климу. Напоследок, чтобы совсем закрепить победу, вернул убор на место, натянул плотнее козырек, запихнул два пальца в рот, дерзко свистнул. Показалось мало — качнувшись так, насколько позволяло положение, мотнул задом.

Или Кошевому показалось — кто-то из прохожих зевак хлопал в ладоши.

Никогда думать. Только вперед.

Двигали инстинкты. Не до конца понимая, что делает и чем все может кончиться, Клим вскочил в ближайший конный экипаж, завопил:

— ГОНИ!!!

И уже когда извозчик дернул вожжи, пуская коня с места в галоп, разглядел на козлах Захара Гнатишина.

— За ним! Быстро за ним! — Слова звучали одновременно просьбой и приказом.

— Пан хочет догнать трамвай?

— Того, кто на нем висит!

— А что вам до того батяра?

— Потом поговорим, Захар! Вперед, не отставайте!

Гнатишин прикрикнул на коня.

Заскрипели рессоры. Зацокали копыта по брусчатке. Грохотал и звякал трамвай, поворачивая с Академической в сторону Лычаковской.

Чубчик даже не пытался соскочить на землю. Так же не собирался пробираться в вагон. Прекрасно понимал, что водитель трамвая видит его маневры вместе с пассажирами. Но пока остановки нет, никто не будет тормозить. Это не предусмотрено правилами, и батяр наверняка чувствовал свое преимущество. Потому что не впервые так катался.

Но он не учел одного — извозчик Захар Гнатишин успел вырастить на муниципальный электрический транспорт огромный острый зуб. Поэтому подгонял коня, которому, похоже, понравилось так гнаться наперегонки с машиной, внутри которой не одна лошадиная сила. Сперва существенно отставая от вагона, экипаж постепенно догнал трамвай. Клим уже готовился поравняться с беглецом.

— На Верхний Лычаков нацелился! — окликнул Гнатишин, не поворачиваясь. — Там спрыгнет — затеряется!

— Что делать? — Кошевой перекрикивал трамвайный грохот.

— Сидите пока! Держитесь крепко!

Коляска подпрыгивала на мостовой все сильнее. Пассажира качало, Клим вцепился в подлокотники.

Рывок.

Припустив во всю силу собственных возможностей, конь Захара поравнялся с трамваем. Даже начал медленно перегонять. Теперь уже Кошевой грозил Чубчику кулаком, совсем не глядя на то, что их гонки оказались в центре внимания, и люди на улицах шарахаются врассыпную, прижимаясь к стенам домов даже там, где ни экипаж, ни тем более — трамвайный вагон точно не заденут.

Вмиг к общему шуму добавился слаженный цокот еще нескольких подков. Из соседней улицы, которая граничила с Лычаковской внизу, враз вылетели трое всадников в полицейских костюмах. Держались ровно, старший всадник двигался немного впереди, где-то на полголовы. На скаку залезая в плотно прилегающую справа кобуру, вытащил револьвер, что-то прокричал непонятно к кому.

Тогда поднял руку вверх.

Выстрелил.

Над Лычаковской завис сплошной гул, сотканный из разнообразных звуков, которые вкупе представляли собой одну большую городскую симфонию — симфонию ужаса.

Один из полицейских-всадников дал шпоры коню, направив его через рельсы на противоположную сторону улицы. Преследователь таким образом обошел трамвай с противоположной стороны. Жестом велел Гнатишину придержать лошадь, пропуская слугу закона вперед, а то и вообще остановиться, прекратить погоню.

Клим знал, что Захар понял приказ, но не слушал, дальше удерживая свой экипаж рядом с вагоном.

Теперь он вместе с конными зажимал трамвай в кольцо.

Лязгнуло. Скрежетали тормоза.

Водитель трамвая начал останавливаться, завидев впереди предназначенную для этого остановку. Сделал это довольно резко. Хотел того, не хотел — вагон порывисто дернуло, стряхивая батяра из подножки, как грушу. На ногах Чубчик уже не удержался, упал, покатился по брусчатке, словно колобок. Натянул вожжи и Захар, а Клим выпрыгнул почти на ходу, поймав себя на совершенно ненужной сейчас мысли: шляпа чудом не слетела, пришлось искать бы потом… Широкими прыжками помчался к батяру, догнал-таки, сбил с ног.

Колени у самого подогнулись. Не удержался — сел рядом, на теплые камни мостовой. Дышал тяжело, словно загнанный охотничий пес. Чубчик в последний раз попытался дернуться, но Кошевой схватил за ногу, потянул, будто хотел сдвинуть паренька с места таким образом. Для уверенности навалился, совсем не заботясь про вид своего костюма.

Почувствовал что-то в правом кармане паренька. Тот тронул, даже проиграв, готовый защищать свое имущество.

В следующий момент их окружили всадники. Старший соскочил из седла, грохнул густым басом:

— Вы что тут устроили, пся крев! Что это за игрушки, курва мама!

— Убивают! — заскулил свое пойманный батяр.

— Смотри-ка, такого убьешь! — огрызнулся полицейский и перевел взгляд на Клима.

Теперь что-то должен был сказать он. Не придумав толком, что именно, не отдышавшись окончательно, не понимая до конца, как удалось поймать беглеца, выдохнул, чтобы не молчать:

— Гляньте, что там у него в кармане!

Полицейский тяжелой горой навис над Чубчиком.

— Выворачивай!

— Я ничего не сделал!

— Быстро выворачивай, курвий сын!

Нечего делать. Вывернул.

— И что тут можно прочитать, пане комиссар? У вас почерк как у аптекаря, я вам это уже говорил?

Томаш Понятовский еще раз пробежал глазами исписанный лист, легонько дернул себя за правый, блестящий от брильянтина ус, поглядел на того, кто принес документ.

Напротив стола директора департамента криминальной полиции Львова стоял человек лет под сорок. Его, криминального комиссара Марека Вихуру, отличал не угрожающий рост, а прежде всего цвет лица. Оно будто пылало, будучи нездорово красным и добавляя сыщику зловещести, так нужной для угрозы убийцам и насильникам. Цвет лица комиссара делал его похожим на всех без исключения мужчин, которые либо постоянно пьяны, либо в лучшем случае все время живут в состоянии ужасного похмелья. Поэтому пьяному, а тем более — хмельному под горячую руку лучше не попадать. Марека Вихуру это касалось в полной мере. Ему под руку так же лучше не лезть, на пути у него становиться опасно.

Была единственная оговорка.

Среди большинства своих коллег по службе криминальный комиссар славился почти полным безразличием к алкоголю.

Мог себе позволить на каком-то торжественном приеме в департаменте бокал-два шампанского, иногда во время неформальных товарищеских посиделок неспешно выпивал кружку светлого пива, смакуя с жареными немецкими колбасками. Вместе с тем все, кому надо, знали: комиссару Вихуре пить запретил семейный лекарь, к советам которого гроза львовских преступников прислушался. Красный цвет лица человек имел от природы, что-то случилось с сосудами, кровь постоянно приливала к лицу. Когда другие бледнели, Вихура просто становился розовым, в такие моменты выглядел значительно здоровее.

Красное лицо и неразборчивый почерк, который больше напоминал древнее зашифрованное послание, были теми чертами, которые отличали комиссара Вихуру среди других полицейских львовского департамента.

— Почему вы не дали тому панови написать объяснения лично? — бурчал Понятовский.

— Протокол опознания я должен составлять сам, пане директор. Господин Веслав Зингер лишь подтвердил подписью — с его слов записано верно. Золотой брегет, найденный в кармане того батяра, действительно принадлежал убитому адвокату Евгению Сойке.

Воздух просторного кабинета Понятовского всколыхнул едва слышный шорох. Это Магда Богданович, которая устроилась на кресле в углу, сложила веер и легонько стукнула им по раскрытой ладони. За все время, пока комиссар докладывал начальству, молодая вдова не проронила ни слова. Держалась незаметно, будто в стороне от событий. Тем не менее, присутствие в святая святых Клима Кошевого вызвала ряд вопросов, а то и раздражала полицейских чинов больше, чем персона Магды.

— Пусть писарь это перепишет, — распорядился Понятовский, вернув бумагу комиссару. — А уже потом вызовете сюда свидетеля Зингера, пусть заново подпишет. Заодно найдите еще хотя бы трех человек, способных засвидетельствовать то же самое.

— Будет сделано, пане директор, — сдержанно кивнул Вихура. — Но вы… мы все сами видели и понимаем: Зенек Новотный, тот самый батяр, которого ловили на глазах чуть не целого Львова, причастен к внезапной смерти адвоката с Лычаковской. Изначально у нас была версия об убийстве ради ограбления…

Магда снова повела веером, теперь уже привлекая к себе внимание мужчин.

— Напомню вам, пане комиссар, — с самого начала все тут договорились считать, что Сойка наложил на себя руки. Если бы полиция не задержала случайно присутствующего тут пана Кошевого, вы бы имели иную картину.

— Пани Магда, мы всегда ценили вашу неравнодушие и настойчивость, — в тоне Понятовского сдерживаемый гнев боролся с холодным уважением. — И в данный момент меня лично, так же, полагаю, как и господина Вихуру, интересует, почему ваш неожиданный протеже, пан Кошевой, с самого начала крутится под ногами у полиции. Случайностью это не назвал бы даже сам пан Богданович в свою бытность, должны согласиться.

Клим переступил с ноги на ногу, откашлявшись. Когда три пары глаз взглянули на него, молвил, старательно подражая местной манере:

— Прошу прощения, шановне панство. Вы можете относиться к моей скромной персоне, как сами хотите. Но если я уже тут, пусть случайно, как говорит пани Магда, очень прошу не обсуждать меня в моем присутствии так, будто меня тут нет. Через голову, как говорится. И потом, — он коротко кивнул в сторону Магды, — я благодарен вам за попытки защитить меня. Только я сам адвокат, осмелюсь напомнить.

— Хорошо, что напомнили, — Понятовский снова подкрутил ус, уже левый. — Если вы знаете законы и дружите с ними, вполне способны меня понять. Вы подданный другого государства. Свод законов царских и императорских наверняка разнятся. Однако все законы мира, да-да, мира, не побоюсь этого слова, совпадают в одном: посторонним нельзя вмешиваться в работу полиции, органов следствия и суда. То, что вы совершили сегодня прямо среди бела дня, все эти погони — недопустимо, пане Кошевой! И совсем не принято! Подобные действа нарушают действующий порядок! Я уже представляю себе заголовки сегодняшних городских газет! «Первые большие уличные гонки во Львове» или что-то подобное, громкое и бессмысленное — как все, о чем пишет большинство прессы! Вы стали героем дня, пане Кошевой! Вы подарили нашему спокойному уютному городу совершенно ненужную сенсацию!

Кошевой взглянул на Магду.

— Не такой уж город и тихий… Судя по некоторым последним событиям. Вот хотя бы убийцу наместника судили совсем недавно…

— Пока в Российской империи не началась та их кровавая революция, у нас было значительно тише! — Понятовский возвысил голос. — Сейчас сюда в эмиграцию выезжают разные смутьяны! У меня нет сейчас времени вступать с вами в пустые дискуссии, пане Кошевой! Ваше упорство помогла полиции выйти на след убийцы или убийц Сойки. И очень хорошо, что все свелось к батярам, а не перешло в ненужную теперь политическую плоскость! Далее делом займется тот, кому надлежит, — комиссар Вихура. А на это время, пане Кошевой, я лично буду ходатайствовать о взятии вас под домашний арест!

Снова под арест.

Это уже который раз с начала нынешнего лета.

Ничего себе, просто проклятие какое-то. Порча, как говорила покойная Климова бабушка.

— Я могу обжаловать?

— Нет. Пани Магда тоже вряд ли вступится за вас в подобной ситуации. Возможно, вас неприятно поразит услышанное. Но похожую перспективу мы уже успели сейчас обсудить именно с ней. Пришли к согласию, надо только все должным образом оформить.

Теперь Клим смотрел на Магду с укором. Заметив, молодая вдова выдержала взгляд и добавила от себя:

— Можно поспорить, пане Кошевой. Но поверьте, так лучше. Во-первых — для вас. Господин Вихура имеет опыт, мой покойный муж высоко его ценил. С его подачи пан Марек стал комиссаром. Говорю к тому, что сейчас, когда он знает, с чего начать и куда двигаться дальше, следствие займет считанные дни. Тогда арест благополучно снимут, сама буду ходатайствовать за вас. И потом обсудим спокойно все, что вас волнует в ближайшем будущем.

Итак, арест во благо.

Так тоже бывает.

Ну-ну.