Запрет выходить из квартиры дал неожиданные преимущества.

Первое, что сделал Кошевой с вечера, когда его по полицейскому предписанию вернули домой, — без колебаний допил оставшуюся от покойного предшественника наливку. Собой Клим был доволен и признал за собой право отпраздновать свою небольшую победу на новом месте.

Давала ли ему что-то невиданная для Львова безумная погоня за трамваем в близкой или отдаленной перспективе, думать сейчас не хотел. Радовало другое: определив цель, упорно идя к ней, правильно просчитав как свои шаги, так и поведение батяров, поймал обидчика даже быстрее, чем надеялся.

О завтрашнем и последующих днях думать не хотелось. Он поймал вора, хотя это ничего не дало и похищенные деньги не вернулись. Значит, на утро ему уже нечем себя занимать. Коли так, лучший выход — расслабиться и валяться в постели столько, сколько надо.

Наливка ускорила сон, подкрепила его, а когда он открыл глаза, вставать совсем не хотелось.

Конечно, естественная нужда заставила встать, но из клозета Клим, будто так надо, вернулся обратно в кровать. Голова не болела. Наоборот, была удивительно ясной. Раскрытое окно выходило во двор, оттуда неслись звуки шарманки. Солнечной спальня не была, но сейчас Кошевому не требуется яркого света. Наоборот, так уютнее. Думалось лучше.

На размышления наталкивало именно это окно.

Через него залез поздно ночью Зенек Новотный. Сам или с кем-то вдвоем, значения не имело. В подробности следствия, понятное дело, никто не посвящал, но трясти вора стали просто среди улицы с его, Кошевого, подачи. Брегет, описанный паном Зингером, он узнал сразу, почему-то отбросив мысль о том, что в природе вполне может существовать двое одинаковых золотых часов на цепочке.

Последние сомнения отпали, когда на его возглас: «Где ты это взял?», батяр заорал: «Это не мое!»

Если бы такой опытный тип, каким выглядел молодой батяр, украл брегет или заполучил его другим, таким же криминальным, однако никоим образом не привязанным к убийству способом, прежде всего, заявил бы: купил. Или — подарили. И тут же, довольно быстро, от греха подальше, сказал, от кого, когда и за что такой щедрый дар получил.

По крайней мере такое поведение молодой адвокат Кошевой имел возможность наблюдать у киевских воришек.

Понимая, что местные батяры имеют немножко другую сущность, чем привычные уголовники, Клим все равно не видел между манерами воров слишком большой разницы. Спалившись, пытались поскорее свалить вину на другого. Воровская солидарность в подобных случаях не работала.

Но Зенека Новотного схватили на улице совершенно случайно.

Он даже не предполагал такой возможности. Иначе бы не носил так самоуверенно при себе дорогие часы. К батярам, как уже понял Клим, вопросов у окружающих не возникает. Наоборот, чем больше и чаще они шикуют на публике, тем больший авторитет имеют в своем обществе. Конечно, приходится объяснять, если станут интересоваться, откуда такая цацка. И понятно, что ответ всякий раз будет иным, чем дальше, тем более украшен новыми подробностями, каждый раз приближая хвастливый рассказ к ночным сказкам Шехерезады. Все прощается.

Но когда дерзкого батяра окружили конные полицейские, а человек, который упорно гнался за ним, ткнул часы просто в морду и рявкнул: «Где ты это взял?», Зенек сразу вспомнил где — и поспешил отречься от своего сокровища. Чем с испуга причинил себе еще больше горя. Потому что когда Клим при удобной возможности объяснил ход своих мыслей комиссару, опытный Вихура немедленно сделал нужные выводы. Крепкие тиски полицейского следствия, бульдожья хватка таких, как Ольшанский, уже вскоре вытянут из батяра, как к нему попал брегет застреленного в своей квартире адвоката Сойки.

Залезли в окно. Хотели обокрасть. Чего-то не учли, короткая схватка — и хозяина застрелили. После того быстренько обустроили все так, чтобы действо хотя бы отдаленно походило на самоубийство, забрали то, за чем пришли, и ушли так же, как пришли. Еще и закрыли за собой окно хитрым воровским способом.

Рассуждая так, Клим все же поднялся.

Оперся руками о подоконник, выглянул во двор. Ничего не увидел. Человек с шарманкой уже убрался прочь. Лишь привычная мрачная стена напротив. Вспомнил, что когда-то баловался куревом, а от Сойки не только наливка унаследована, а и дорогие сигары. Хотя после выхода из казематов «Косого капонира» к табаку не тянуло, сейчас приспичило. Как был, в кальсонах, прошелся по дому, поискал и нашел коробку. Едва не откусил сигарный кончик, но вовремя увидел специальный ножик. Отрезал, раскурил. Ждал — закашляется, ощущения подзабыты. Но ничего, легкие быстро вспомнили, от чего были отлучены некоторое время. Вернулся к окну, теперь уже присел, пуская дым наружу.

Что-то мешало принять сделанные им же самим выводы.

Чего-то не хватало.

Что-то не складывалось.

Затянувшись в четвертый раз, Кошевой понял. Пойманный им батяр меньше всего в мире напоминал хладнокровного убийцу. Вряд ли знал, как держать револьвер. Допустим, первое впечатление обманчиво, и парень с чубчиком действительно отнимает у людей жизнь так же легко, как кошельки. Но, тут же мысленно объяснил себе Клим, в таком случае убийца с опытом не носил бы при себе вещь, которая добыта убийством. Он вообще не привлекал бы к себе никакого внимания. Тем более, не промышлял примитивным, пусть ловким заработком на Вексклярской площади, и наверняка не только на ней.

Очевидно, что Зенек Новотный проник в этот дом через это самое окно, из которого Клим сейчас изучает двор.

Только он был не один.

Полиция могла додуматься до такого. Комиссар Вихура вряд ли даром ест свой хлеб.

Остается понять, кто сделал хладнокровный выстрел: пойманный батяр или его товарищ. Или, как тут говорят, кумпель.

И все равно Кошевой чувствовал — обычной кражей тут не пахло с самого начала.

Хладнокровный выстрел.

Именно так. Убийца, кем бы он не оказался, стрелял в голову. Прижал револьверное дуло ко лбу жертвы. Для этого надо не только сбить Сойку с ног. Адвокат никогда не отличался атлетическим сложением, однако совсем беспомощным так же не был. Мог дать сам отпор, просто так не давался, и убийца должен был иметь больше физической силы, чем обреченный им на смерть. Но — что очень важно! — знать пана Геника лично.

При желании Кошевой тоже мог объяснить этот свой вывод. И не себе, тут уже все ясно, дополнительных аргументов не надо. И разговор с собой ничего на самом деле не даст. Криминальную полицию меньше всего интересует чужое мнение.

Но никто не запретит Климу это мнение иметь, ибо каждый из сделанных сейчас выводов он воспринимал как очередную ступеньку, которая приближала к развязке. Или, если предположить-таки причастность задержанного батяра к убийству и рано или поздно его имя чубатый Зенек назовет, Кошевой по крайней мере сможет объяснить себе мотив убийцы.

Кража.

Очень быстро превратилась в вооруженное ограбление.

Завершилась смертельным выстрелом.

И именно он был конечной целью того или тех, кто пробрался ночью сквозь приоткрытое окно в квартиру адвоката Сойки с, ох, оказывается, какой сомнительной репутацией.

Очередная затяжка. Кошевой попытался пускать дым кольцами. Не получилось, он оставил это глупое занятие. Хорошо, что напротив стена. Ничего не отвлекает от мыслей, не отвлекает внимание.

Дернулось веко. На этот раз легонько, почти не ощутимо, даже очень обыденно.

Решительно убрав зад с подоконника, Кошевой поискал и нашел старый бархатный домашний халат бывшего хозяина. Совсем не брезговал, одевая. Пройдя в кабинет, сосредоточившись лишь на желании упорядочить свои выводы в письменном виде, чтобы не повылетали или не претерпели изменений, Клим отодвинул стул, уселся за письменным столом.

Тут, похоже, Сойка провел последние часы своей жизни.

Пододвинув ближе массивный чернильный прибор, Кошевой размял пальцы на обеих руках.

Можно сварить себе кофе. В хозяйстве пана Геника немного осталось, да и керосиновая горелка примостилась в углу, на ней — немного закопченная снизу джезва. Останавливало не желание быстрее записать ход мыслей по пунктам. Клим до сих пор крайне редко варил себе кофе. Дома обычно это делали либо мама, либо папа, либо — женщина, которая помогала на кухне. Поэтому не хотел смешивать процессы. Сначала — разложить по полочкам соображения и выводы, все равно под домашним арестом делать больше нечего. И уже потом, как награда, укрощение джезвы и огня.

Левая рука взяла верхний лист из стопки чистой бумаги.

Положив белый прямоугольник перед собой, Клим взял ручку, снял крышечку с чернильницы, обмакнул перо. Но, присмотревшись к листу, остановился.

На его поверхности слегка отражались контуры букв.

Кошевой отложил перо. Поднес лист к свету. Прищурился, вглядываясь.

Гм, тут не буквы — целая надпись. Ее можно восстановить, если действовать осторожно. Может быть, незадолго до смерти Сойка что-то писал, положив листы друг на друга, довольно сильно давил на бумагу острием пера. Вот она и отпечаталось.

Ничего написанного на столе не осталось. В ящиках — так же. Корзина для мусора была пустой, в этом Клим успел убедиться собственными глазами.

Записку — или что там писал адвокат незадолго до гибели — из квартиры забрали.

Веко дернулось уже сильнее.

Клим затаил дыхание, словно одним неосторожным словом или движением можно было сдуть что-то очень хрупкое, нежное, бережное и очень важное.

Снова положил лист перед собой. Теперь уже как величайшую в своей жизни ценность. Выдвинул ящик, вытащил оттуда то, что увидел ранее, — большую круглую лупу, с такой рисуют гениальных сыщиков на обложках любимых им бульварных книжечек. Усиленные увеличительным стеклом отпечатки просматривались уже четче.

Осторожно, букву за буквой, Кошевой начал наводить пером то, что писалось Сойкою. Из пропущенных складывал слова, потому что чем дальше, тем лучше разбирал их, заодно понимая смысл и суть написанного.

Сколько времени прошло, пока восстановил адвокатову расписку, даже не интересовался. Не хотелось есть, чувство голода заменил азарт. Только завершил, потряс листом в воздухе, высушивая чернила. Тогда осторожно, ведь действительно нашел большую ценность, сложил бумагу вчетверо. Положил сперва в карман халата. Немедленно передумал — переместил в портмоне. Все держать при себе.

И будто под финал этого медлительного, но нужного действа постучали в дверь.

В первое мгновение Клим похолодел: так чувствуют себя сорванцы, застуканные за чем-то постыдным, за что надлежит суровое наказание, включая многократное прочтение «Отче наш». Но потом прошло, Кошевой отворил уверенно.

В дверях увидел дворника Бульбаша. Рядом возвышался тучный полицейский, приставленный дирекцией для охраны арестанта.

— Чем могу помочь? — Клим сейчас был сама учтивость.

— Должен напомнить панови о запрете посещения на время отбытия ареста, — отрапортовал полицейский.

— Так меня предупреждали. Почему вы вдвоем пришли? Так нужно, чтобы вы, пане вахмистр, решили без дворника не передвигаться по вверенной ему территории?

— Часто болтаете, пане, — буркнул Бульбаш.

— Все ж таки, почему вас двое? Может, зайдете, или как? Не стойте уже в дверях.

Вахмистр и дворник переглянулись. Бульбаш протянул Климу сложенную вдвое газету — свежий номер «Дела»[37].

— Это для вас. Просили передать.

— Кто?

— Я видел этого человека тут с вами. Его называют пан Шацкий. Просился к вам лично…

— …но посещение запрещено, — завершил полицейский.

— И вы вдвоем любезно решили принести мне газету от пана Шацкого?

— Там про вас написано. С рисунком, — хмыкнул дворник и покачал головой: — Надо же, прославились.

— А это хорошо, когда в газетах о ком-то пишут, или плохо? — поинтересовался Клим.

— Ничего доброго газеты не печатают, — буркнул вахмистр. — Там еще для вас записка. Она в конверте, и я не имею распоряжения вскрывать его без вашего разрешения. Но очень прошу открыть сразу. Про переписку граждан, которых держат под домашним арестом, полиция должна знать. Пан дворник тут, чтобы подтвердил: все процедуры законны и соблюдаются мной добросовестно. Потому что потом такие грамотные паны пишут жалобы…

— Конечно, если люди не были грамотными, никто бы не жаловался на полицию, — кивнул Кошевой. — Хорошо, если такой порядок, пожалуйста.

Вместе с газетой действительно был заклеенный почтовый конверт. Бросив «Дело» на кресло, Клим демонстративно надорвал уголок. Вытряхнул сложенную вдвое четвертушку бумаги, прокашлялся, прочитал вслух:

— «Пане Кошевой! Весь город говорит о вашем смелом поступке. Хотелось поговорить с вами. Узнать интересные подробности, ибо моя Эстер не может спать. Ведь такой известный человек был у нас дома на обеде. Надеюсь, ваши невзгоды с законом пройдут. А пока не нарушайте ничего. И будьте там, где есть сейчас. Особенно — поздно вечером. Снимаю перед вами шляпу. Искренне. Преданный вам Йозеф Ш.». — Повертел записку, взглянул на свет, развел руками: — Все. Ничего тайного и запретного. Наоборот, видите ли. Предупреждают добрые люди, чтобы не нарушал и сидел дальше в четырех стенах.

— Мудро делают, — согласился вахмистр. — Иначе сидеть вам, пане Кошевой, в совсем других апартаментах.

Клим небрежным жестом спрятал записку в карман халата.

— Я могу послать кого-то за завтраком? Пусть бы состряпали в ближайшей ресторации и принесли сюда с курьером.

— Ваши деньги, пане Кошевой, и все будет в лучшем виде! — оскалился дворник.

— В таком случае, я проголодался.

Странная парочка ушла. Клим облегченно и даже очень громко выдохнул. Тогда вытащил записку Шацкого, еще раз пробежал ее глазами.

Вот же Шацкий, вот же сукин сын! Знал же, хитрец, что хоть как читать.

Из этого всего ясно одно: его просят дождаться позднего вечера и к чему-то готовиться.

Итак, кому-то позарез надо с ним увидеться.

Других выводов просто не могло быть.