До окраины, где раскинулось Лычаковское кладбище, можно было подъехать на трамвае.

Но Клим решил прогуляться пешком. Тем более, что дорогу уже изучил и знал, как добраться Лычаковской до улицы Святого Петра, где величественная арка с острыми готическими шпилями открывала путь к некрополю. За те несколько дней, что жил во Львове, Кошевой убедился: его новый приятель Йозеф Шацкий — таки вездесущий. Поэтому не удивился, когда тот накануне появился на квартире покойного Сойки лично с уведомлением, где и когда хоронят адвоката.

Проводить адвоката Сойку в последний путь пришло не так много людей, как думал увидеть Клим.

Но зацепило его даже не это. Никогда не мог подумать, что придется когда-то учитывать вероисповедание новопреставленного и учитывать церковь. Привык к тому, что в Киеве и других малороссийских губерниях покойников отпевают в православных церквях. Исключение — евреи, которые ограничивались полосами оседлости, в них хоронили по иудейским традициям. Выкрестов Кошевой во внимание не принимал, считая их такими же православными, как и сам.

Но службу по Сойке отправили в костеле.

Из чего Клим сделал единственный верный вывод: бывший киевский адвокат обратился в католическую веру. Иначе бы Сойку не отпевали в костеле Петра и Павла, принадлежавший, как пояснил Йозеф, к римско-католической конфессии. А так — похоронили, еще и на престижном поле. Впрочем, Кошевой узнал — иначе быть не могло. Выгодные места для последнего упокоения принадлежали всем, кто жил на Нижнем Лычакове.

Саму процедуру прощания не затягивали. Наоборот, держась в отдалении, стараясь ни с кем не контактировать, Кошевой заподозрил: Сойку хоронили немножко быстрее, чем положено в таких случаях. Когда приблизился, чтобы и самому проводить того, кто его не дождался, в последний путь, боковым зрением уловил на себе несколько любопытных взглядов. Не подал вида, бросил горсть земли, положил цветы и пошел к выходу с чувством выполненного долга. Но Магда Богданович, вся в черном, с прикрытым паутинкой траурной вуали лицом, все равно покинула скорбное место раньше. Перед тем успела перемолвиться несколькими словами с панами, что тоже провожали Сойку, одного еще и легонько тронула за руку.

На чужом шахматном поле среди незнакомых королей, королев, офицеров и слонов Кошевому не оставалось ничего иного, кроме как тренировать мозг гимнастикой и делать в уме различные предположения. Понимал: адвоката Сойку знали во Львове, и репутацию тут он имел неоднозначную. Что ж, киевский период жизни Евгения Павловича так же не усеян розами, были на нем свои тернистые кущи и непролазные кусты.

Тем более беспокоило и настораживало Клима небольшое количество тех, кто нашел время прийти на похороны. Сюда прилагалось другое противоречивое обстоятельство: криминальная полиция настойчиво пыталась подать смерть Сойки как самоубийство, что означало, среди прочего, невозможность отпеть грешника по церковному обряду и, само собой, упокоить на дальних полях Лычаковского или какого-то другого кладбища. Не забывал: именно его показания подтолкнули загадочную и влиятельную Магду Богданович заставить следователя дать делу ход. Все же, эта молодая женщина имела какой-то личный интерес в надлежащем расследовании.

Между ними что-то было? Еще до близкого знакомства с Шацким подобная версия имела право на жизнь. Хотя когда Клим работал у Сойки помощником, не замечал за адвокатом чрезмерного влечения к женщинам. Конечно, противоположный пол его интересовал. Кошевой знал про регулярные визиты Евгения Павловича как в дешевые бордели на Ямской, так и в частные салоны, где дамы классом выше принимали постоянных клиентов индивидуально. Однако тесных, личных, действительно любовных отношений адвокат ни с кем не поддерживал. Даже избегал их, по крайней мере такие выводы делал его молодой помощник. Нет оснований считать, что, перебравшись шесть лет назад в Европу, пан Сойка свои привычки, пристрастия и взгляды кардинально поменял.

Разве перешел в другую веру — но и тут все не слава Богу. Потому что Клим, вспоминая все свое время, проведенное рядом с Евгением Павловичем, не мог положить руку на сердце и искренне признать: Сойка действительно был при жизни верующим человеком. Наоборот, вероисповедание для него значило очень мало, а церковные праздники он не отмечал, а отбывал, словно тяжелую, ненужную, неинтересную, но все же обязательную повинность. Поэтому если Сойке — подданному Его Величества Николая Второго — было все равно, какому Богу молиться и молиться ли вообще, то, поменяв царя на императора, безразличное отношение к церковным конфессиям он не изменил.

Рассуждая так, Кошевой неспешно вышел через арку на улицу. Шацкий маячил на противоположной стороне, терпеливо ожидая его возвращения. Так же не спешила уезжать отсюда и Магда. Ее экипаж стоял немного ниже, молодая женщина расхаживала по тротуару, кого-то ожидая. Остановившись, Клим приподнял шляпу, изображая легкий поклон. Бессмысленно делать вид, что они не знакомы. В ответ Магда качнула знакомым уже веером, не обнаружив более никакого интереса. Нет, решил Кошевой, тут не любовь, даже не грешная тайная страсть. У этой аристократки, которая держит в коготках чуть ли не весь влиятельный Львов, не может быть ничего такого с мужчиной, который воспринимал женщин исключительно как проституток, дорогих или дешевых. Пани Богданович вряд ли продает себя, пусть за большие деньги — эта вдова совсем не бедствует и может иметь все, на что кинет взгляд. Похоже, и положением своим злоупотребляет не так часто.

Только…

Сойка, при всем уважении, слишком мелок для ее величия, запросов и масштабов.

Разумеется, между ними явно имели место отношения. Точно не близкие — да или деловые? К услугам вдовы начальника департамента криминальной полиции наверняка предоставляются лучшие львовские юристы. Из породы тех, с кем лучше не иметь дело, сдаваясь сразу, потому что все равно рога обломают, раньше или позже. Адвокат Сойка, при всем Клима к нему уважении, вряд ли принадлежал к людям одного с Магдой круга.

И все же молодая вдова взяла на себя хлопоты, беспокоясь о похоронах пана Геника…

Погода в этот день стояла совсем не траурная. Жара, которой отличились несколько предыдущих дней, сейчас спала. Ласковое солнышко, легкий ветерок, июль в самом разгаре. Не зная, чем занять себя теперь, но и не видя нужды дальше стоять тут, Клим дождался, пока мимо проедет коляска, поправил шляпу, ступил на мостовую, вознамерившись пересечь улицу и присоединиться к Шацкому.

— Пане Кошевой!

Кричали не так уж громко, но достаточно для того, чтобы Клим услышал и оглянулся. Позади него, у кладбищенских ворот, стояла небольшая мужская группа. Этих трех он уже заметил на кладбище, у разрытой могилы, они тоже держались отдельно от других. Клима позвал статный пан в темном костюме, круглой шляпе с чуть загнутыми вверх полями, элегантно постриженной бородкой и полосочкой усов. На рукаве траурная повязка, но вид мужчина имел совсем не скорбный.

— Вы меня? — на всякий случай переспросил Клим, хоть и понимал, как глупо это прозвучит.

— Не удивляйтесь, мы знаем вашу фамилию и кто вы.

Незнакомец отделился от своих, приблизился, протянул руку, которую Кошевой машинально пожал, почувствовав — а рука у того, что твой камень.

— Адам Вишневский, инженер, — мужчина коснулся края шляпы. — Позвольте пригласить вас на траурный обед. Мы знали покойного. Вы тоже его давний знакомый. Помянем по христианскому обычаю.

— Но я…

Веко снова предательски дернулось.

— Не волнуйтесь, — тонкие губы Вишневского обозначили улыбку. — И не горюйте. Вас рекомендовала пани Богданович, что для меня и моих коллег очень много значит. С вами стоит иметь дело, потому что пани Магда никогда ничего не говорит зря.

— А какое дело, позвольте спросить, панство хочет иметь со мной?

На противоположной стороне улицы Шацкий делал совершенно непонятные знаки, даже не смотря на то, что наверняка привлекает к себе внимание.

— Прежде всего, мы познакомимся ближе. — Вишневский убрал улыбку. — А вообще, нам есть о чем поговорить. Точнее, нам есть что сказать вам. И вы должны это выслушать, если хотите задержаться тут, во Львове, и начать какие-то дела. Да и обедать время, вы так не считаете?

Тем временем один из товарищей Вишневского уже помогал Магде сесть в экипаж — молодая женщина опиралась на его руку. Другой жестом подозвал к себе открытый фаэтон, который давненько уже стоял поодаль.

— Мы поедем в нем. Пани Богданович — за нами. Прошу, пане Кошевой. Кажется, Климентий, я правильно назвал имя?

— Лучше Клим, так короче.

— В таком случае — прошу, прошу садиться, Климентий.

Название ресторанчика на улице Армянской он не задержал в памяти.

Это сейчас не важно. С такими доходами, которые имел Кошевой, ходить по ресторанам придется не скоро. Хоть сюда, хоть куда угодно. По всему было видно, его новые знакомые ходят сюда часто — распорядитель вышел лично. Поздоровался уважительно, но без лакейства, привычного в подобных случаях в ресторациях не только Киева, но и всюду в Российской империи. Сразу провел в отдельный кабинет, где уже накрыли, хоть с виду скромно, но — прилично. Машинально посчитав приборы, Клим насчитал пять, и простой вывод пришел тут же: обед заказан заранее, за стол садится точно пятеро, а следовательно, его присутствие компания согласовала между собой с самого начала.

Вряд ли должен быть кто-то другой, однако не пришел — и решили попутно пригласить Кошевого, который во Львове всего-то лишь третий день.

Это могло означать лишь одно: скромная Климова персона солидных и, несомненно, влиятельных горожан заинтересовала. И точно не обошлось без рекомендации Магды Богданович: кроме нее, с киевским адвокатом никто еще не знаком. Осталось понять, благодарить молодой, строгую и загадочную пани за такую честь или, наоборот, она сейчас создает гостю еще больше проблем, чем он имеет теперь.

Она зашла последней. Легким движением подняла вуаль, тогда скинула шляпку, примостив ее на специальной полочке. Мужчины дождались ее, и только после того, как Магда сделала будто невинный, а на самом деле — значимый жест веером, начали рассаживаться. Инженер Вишневский, который стоял к ней ближе всего, предусмотрительно подвинул стул с невысокой изогнутой спинкой, чтобы женщина села, уселся рядом. Место, которое осталось для Клима, или случайно, или — что вероятнее — по совместному замыслу, позволяло ему сидеть якобы в главе стола, возглавляя его, и в то же время Кошевой оказался под прицелом четырех пар внимательных глаз.

— Шановне панство позволит мне начать? — ровным голосом спросила Магда и, получив в ответ молчаливое согласие, повела дальше: — Пане Адасю, прошу позаботиться об обществе.

Вишневский встал, подхватил графин с коньяком, наполнил рюмки. Его любили не все: молодая вдова и толстый лысый пан с закрученными напомаженными усами пили рябиновую наливку. Кроме напитков, на столе стояли две тарелки, на которых были бутерброды со шпондером (свиным боком) и печеночным паштетом, мелко перетертой тушеной свеклой, от которой слегка отдавало хреном, картофельные пляцки (печенья из сладкого сдобного теста). Вкусно, совсем не подходя к невеселому моменту, пахла свежая, еще дымящаяся, порезанная аккуратными ломтиками кишка. Названия этих блюд Кошевой уже успел изучить, бродя вчера по Львову и просматривая различные меню — искал, где можно с экономией перекусить.

— По христианской традиции, помянем того, кто предстал перед Всевышним, — молвил Адам.

Все встали, выпили — мимо внимания Клима не проскочило, что Магда не пригубила, а опорожнила свой стакан до дна, — после этого немного помолчали, сели, некоторое время отдавали должное блюдам. Причем Вишневский заботился о Магде на правах мужчины, который сидел по правую руку. Кошевой наконец получил возможность утолить голод, потому что эти дни недоедал, но старался, чтобы это не бросалось в глаза. Кажется, его хороший аппетит никого из присутствующих не интересовал. Ножи и вилки довольно скоро перестали бряцать, Адам промокнул салфеткой губы, откашлялся:

— Панове, имею честь теперь уже в спокойной обстановке и теснейшем обществе рекомендовать Климентия Кошевого, нашего гостя из Приднепровской Украины. Он знал покойного… гм… погибшего дольше нас и случайно стал свидетелем трагических событий.

— Участником, пане Вишневский, — отметил толстый.

— Благодарю, пане Попеляк, — кивнул инженер. — Так вот, меня вы уже знаете, пане Кошевой, пани Магду — так же. Пан Януш Попеляк — редактор нашей муниципальной газеты. Можно смело сказать, он является голосом президента города. А пан президент, в свою очередь, прислушивается к мнению пана Попеляка. Потому что издание, которое он имеет честь возглавлять, все ж собирает и показывает городским властям мнение того самого народа, который эту власть выбирает. Наконец, пан Казимеж Моравский, советник городской рады, и можете поверить мне на слово — совсем не последний человек, который принимает важные решения тут, во Львове. Все мы так или иначе знали не только вашего коллегу пана Сойку. Деятельность, в которой он был замечен в последнее время, нам так же ведома.

— Для того мы и пригласили вас! — выпалил пан Моравский, высокий брюнет в круглых очках, немного запинаясь. — Вы должны знать все! Вы должны понимать, шановний, с кем едва не связали свою жизнь тут!

Магда легонько постучала ножом по стенке бокальчика.

— Пане Казик, очень прошу вас. Мы пригласили пана Кошевого помянуть пана Геника. А не устраивать тут и сейчас судилище над погибшим. И ваш резкий тон, пане Моравский, выглядит, учитывая все, что происходит, недопустим.

— Простите, пани Магда, — быстро согласился советник, кивнув. — Тем не менее, я имею желание предостеречь нашего гостя от продолжения дела, в которое достаточно сильно втянулся Сойка. Что, кстати, и могло стоить ему жизни.

— Могло, — согласился Вишневский. — Только следствие ведет полиция. Насколько я знаю, Ольшанский — следователь с опытом. Дело под личным надзором комиссара Новака. А значит, есть надежда на достаточно скорое установление истины. Кстати, шановне панство, пан Моравский косвенно, но все же прав, когда предположил — адвоката Сойку погубило в конечном счете то, чем он занимался.

Теперь откашляться, чтобы таким образом попросить слова, пришлось уже Климу.

— Прошу прощения, но вы тут говорите между собой. По крайней мере мне так сдается. — Его никто не прервал, четыре пары глаз смотрели с интересом. И он повел дальше, каждым словом прибавляя себе уверенности: — Судя из услышанного, к Евгению Сойке ни один из вас хорошо не относится. Тем не менее, вы были на похоронах. Проводили его в последний путь. Поминаете и пригласили совсем незнакомого человека в свою уважаемую компанию. Не думаю, что наша встреча тут и при таких обстоятельствах — лишь формальность.

— Вы правы, — согласился инженер. — Благодаря вам смерть пана Геника не удалось списать на самоубийство. Что, между прочим, устроило бы и криминальную полицию, и читателей газеты пана Попеляка. Хотите ясности и откровенности? Прошу очень, у нас свободная страна, имеете на это право. Согласны, что своим быстрым освобождением из полиции обязаны вмешательству всеми нами уважаемой пани Магды?

Клим перехватил ее взгляд. Любопытства уже не видел, она следила за разговором с легким азартом, который выдавал блеск глаз.

— Я еще плохо знаю местные законы, пане Вишневский. Однако я знаю законы. Очевидно, что моей вины в гибели адвоката Сойки нет. Так вот, на волю я бы вышел рано или поздно, это лишь вопрос времени.

— Не только, — снова вмешался Моравский. — Криминальная полиция могла передать вас коллегам из секретной. Дальше за вас могла взяться даже военная контрразведка. Ведь вы — иностранец, приехали с неизвестной целью к Сойке из России…

— Я из Украины, — напомнил Кошевой. — Или, если вам так удобнее, можете употреблять термин «Малороссия», официально принятый у меня на родине. Только Россией город Киев никогда не был.

— Хватит вам, — отмахнулся Моравский. — Мы тут говорим не про геополитику, разрази ее гром! Ваша провинция в составе Российской империи. Поэтому вы, оказавшись не в тот час и не в том месте, могли рассматриваться нашими коллегами из контрразведки как российский шпион. Приехали установить тайный контакт с лицом, подозреваемым в сотрудничестве с российской агентурой. Вмешательство пани Магды от такого досадного приключения вас уберегло. Ясно ли я высказался, достаточно ли четко? Или вам уже совсем разжевать?

У Клима перехватило дыхание.

Враз почувствовал себя не просто безоружным перед вражеским нашествием — унизительно голым, совершенно беззащитным. Захотелось прикрыть срамные места, съежиться, развернуться бочком и неуклюже бежать прочь, подальше отсюда. Пусть считают каким угодно трусом, к подобной напасти Кошевой не был готов.

Адвокат Евгений Сойка — российский агент.

Не зная, как на это реагировать и нужна ли реакция вообще, Клим замолчал, не имея никакого желания говорить о чем бы там не было. Это не прошло мимо внимания собрания. Компания переглянулась. Магда качнула веером в сторону редактора Попеляка, а инженер Вишневский наполнил бокалы, но не приглашал, лишь пригубил свой. Советник взял с него пример, другие своих не трогали. Промокнув губы, инженер прокашлялся:

— Пане Кошевой, все присутствующие знают и понимают то, что вряд ли так уж интересует извозчика, дворника, официанта, лавочника, сапожника, портного, парикмахера. Так же не переживают об этом лычаковский батяр, вор из Клепарова или торговец с Краковского базара. Возможно, определенные настроения все эти и другие не упомянутые мной граждане, вплоть до последнего бродяги, таки испытывают. Однако не в полной мере понимают опасность, которая уже давно не теплится, не в зародыше, и которую следует воспринимать достаточно серьезно. Пан Моравский имеет немало хороших знакомых среди депутатов Галицкого сейма. Поэтому прекрасно знает, какие силы сейчас, после русской революции, собираются там и уверенно поднимают голову. А пан Попеляк чуть ли не в каждом номере своей газеты пишет колонку, где бьет тревогу. Однако что-то заслоняет людям глаза и закладывает уши. Пусть бы не слышали проб пана Януша — но не слышат и выстрелов!

— Выстрелов? — переспросил Клим.

Но не потому, что не расслышал. Чтобы не молчать, потому что дальше почувствовал себя голым, беспомощным, уязвимым и чужим, как никогда. Веко дергалось сильнее, чем обычно.

— Именно так! — вступил Попеляк, подавшись вперед. — Во Львове стреляют! Сегодня неделя, как огласили приговор Сичинскому, приговорили к смертной казни. Адвокат подал апелляцию, и что-то мне подсказывает: вывернуться им удастся. Между прочим, защищал убийцу, по некоторым данным, ваш коллега, Сойка…

— Стоп! — Кошевой прервал его, как бы невежливо это ни выглядело. — Подождите. О ком мы говорим? Я действительно не знаю, что происходит тут. И к каким таким сомнительным делам оказался причастным убитый Сойка. Расскажите, может, лучше буду понимать. Вот кто он такой, этот Сичинский?

— Верно, панове, — слова Магды прозвучали, как замечание. — Мы пригласили нашего гостя на разговор, чтобы он понимал, что происходит, от чего следует держаться подальше и как следует себя вести. Поэтому, пожалуйста, начните с самого начала, пане Попеляк.

— Вас никто не запугивает, — поспешно вмешался Вишневский. — Слово чести, только прошу пана не обижаться, сама по себе ваша персона не столь интересна для каждого из нас. Лишь добрая воля пани Магды, которой вы после короткой встречи в полиции стали чем-то симпатичны, свела нас всех тут вместе. Чтобы, если выйдет, уберечь от большей беды, чем вы уже имеете.

— Вы сейчас о чем?

— Вы в чужом городе. Единственный человек, которого вы тут знали, убит при загадочных обстоятельствах. Он имел не лучшую репутацию, потому что защищал бомбистов, террористов и грабителей, которые выдают свои преступления за борьбу за идеи равенства и братства и действуют во имя объединения русского народа. Пан Геник последние годы обслуживал как юрист преимущественно так называемых москвофилов. Именно их нынешнее представительство в Галицком сейме лично я, неравнодушный к политике человек, считаю достаточно критичным.

— Не только вы, — отметил со своего места Моравский. — Пане Кошевой, лично я ничего о вас не знаю. Но, поверьте мне, достаточно хорошо ориентируюсь в ситуации, которая сложилась там, у вас, в российской провинции. Киевская губерния, не сердитесь, такая же провинция во владениях царя Николая Второго, как наше Королевство Галиция и Лодомерия — восточная окраина владений императора Франца-Иосифа. Австрийская власть, то есть Вена, давно стремится, чтобы национальные беспорядки, которые имеют место тут, переместились ближе к Киеву. Пусть русины[34] колотятся лучше под носом у царя Николая. Я прекрасно знаю взгляды этой общины. Киев, как пишут, должен стать центром притяжения украинского национального движения. Напоминаю, это цитата, пане Кошевой. Поэтому лучше бы боролись за свои права где-нибудь, в том же Киеве. Это уже не цитата, исключительно мое мнение. Чтобы вы знали, — советник подался вперед, понизил голос, словно раскрывая страшную тайну, — это самое политическое движение на вашей Великой Украине поддерживают финансово различные организации отсюда.

— Какие?

— Австрийские. И даже польские. Не сильно афишируя это, конечно. Кажется, правительство пана Столыпина не так давно начало закручивать гайки различным национальным движениям и объединениям, и украинским перепадает немало, верно?

Не желая вступать в объяснения, тем более что тем самым мог невольно выдать нежелательные в этой компании собственные тайны, Клим ограничился кивком. И все же не сдержался:

— Извините, панове, дальше не понимаю, о чем идет речь. Вы, еще раз простите, перепрыгиваете с пятого на десятое.

— Так, панове, — снова вставила Магда. — Вы еще больше путаете нашего гостя. Пане Моравский, в Ратуше на заседаниях вы выступаете значительно лучше.

— Я хочу сказать, пане Кошевой, что российская власть явно, но чаще — негласно, поддерживает тут, во Львове, и в целом на значительной территории Галичины очень схожие процессы. Австрийской власти, Галицкому сейму и раде города Львова выгодно, чтобы активность русинской сознательной общины распространялась на ваших землях. Власть же российская будоражит тут тотальное московство. Знаете их лозунг — не новый, однако актуальный? Лучше утонуть в российском море, чем в польской луже!

— Даже так? И эти идеи свободно высказываются?

— Свободная страна! — картинно развел руками Моравский. — У них есть свои газеты, клубы, партии. Они объединяются вокруг православной церкви, и запретить это нельзя. Пана Сойку не хоронили на православном кладбище, потому что он перекрестился в римско-католика. Говорят, вскоре после того, как перебрался сюда. Однако, хочу вам сказать, для него и таких, как он, церковь имела в жизни наименьшее значение. Похоже, он просто собирался ассимилироваться тут, во Львове, так глубоко, как сам сможет. Тем более что принадлежность к иному, нежели его друзья-москвофилы[35], приходу формально указывало на дистанцию, которая была меж паном Геником и сторонниками русского царя-освободителя.

— И подчеркивала независимость и неангажированность самого адвоката, — добавил Вишневский. — Мол, он не имеет отношения к партиям и движениям, замешанным на русском православии.

— На самом деле эти панове с верхушкой в Русской Раде в последние годы заметно затихли, — сказал Моравский. — Деятельность не свернули. Дальше говорят про то, что русские, украинцы и галицкие русины — один единый братский народ. Разницы между ними нет, и объединит их всех царь-батюшка, — это советник сказал на ломаном русском, что прозвучало, как на слух Клима, довольно необычно и забавно. — Все было бы ничего, пане Кошевой, если бы москвофилы не стали чаще, чем нужно, говорить про Галицию как про землю, которая исторически принадлежит России.

— Почему?

— Дозвольте, панове, я объясню, потому что сам часто пишу об этом.

Сейчас инициативу перехватил Попеляк. Никто не возражал, и дальше повел уже он:

— Вы уже слышали, пане Кошевой, что москвофилы говорят про российские моря и польские лужи. Если всех, кто разделяет эти идеи, определять, как они хотят, русскими, — редактор тоже употребил ломаный русский, — то критическая их масса однажды будет означать: они на своей земле. Не так важно, что лишь часть из них действительно русские, другие — упомянутые уже галицкие русины. Они сочтут себя вправе требовать от русского царя помощи, и не только финансовой. Захотят, чтобы их освободили из-под власти Франца-Иосифа. Это возможно только вместе с территориями!

Попеляк выдержал театральную паузу, потому продолжил:

— Пане Кошевой! Тут для вменяемых граждан уже давно не секрет, что москвофилы хотят войны с Россией! Чтобы немедленно сдаться в плен, вынеся освободителям ключи от Львова и всей Галичины! Вот почему мы говорим об агентах, вспоминая пана Сойку, пусть бы покоился себе с миром.

Сказав так, редактор опорожнил свой бокал, положил в рот бутерброд. Потом поднялся, расстегнул пиджак, заложил пальцы за края жилетки и начал разгуливать, из-за нехватки места прохаживаясь вокруг стола. Остальные молчали. Кошевой потер пальцем переносицу, пожевал губами, собираясь с мыслями.

— Давайте, я подытожу, — молвил осторожно, будто ступал по болоту, боясь встать на трясину. — Евгений Сойка как адвокат оказывал услуги местным гражданам, которые причисляют себя к так называемых москвофилам. Отношение к ним, мягко говоря, не очень хорошо. Их терпят, но не любят. Вы правы: в Киеве, Полтаве или Харькове тех, кто создает национальные движения, в частности — русинские, власть не воспринимает. За это преследуют, штрафуют, арестовывают и осуждают. Тут не так, и, вероятно, это хорошо. Почему же тогда Сойка — российский агент?

Моравский щелкнул пальцами.

— Простите, никто прямо не назвал его агентом. Однако у меня достаточно связей, чтобы знать: политическая полиция с некоторых пор положила на пана Геника глаз. На то были все основания.

— Например? Я для чего спрашиваю, — тут же пояснил Клим, — вы намекнули, что через близкое когда-то знакомство с Сойкой могли приписать шпионаж и мне. Очень бы не хотелось. Должен знать, с чем могу иметь дело.

— Все верно, — кивнул советник, поправив очки. — Пан Геник защищал в судах не только лиц, так или иначе связанных с москвофилами. Однако, и вы наверняка это знаете, вообще был довольно ловким адвокатом. Добивался оправдательного приговора для таких подсудимых, которых, казалось, невозможно было уберечь от справедливого наказания. Захотите — вам пан Вишневский как-нибудь расскажет.

— Бог с ним, — буркнул Адам. — Не во мне дело.

— Конечно, не в вас, — легко согласился Моравский. — Речь идет в целом о невероятной верткости пана Геника. Известного, без преувеличения, в городе и даже за его пределами. И эта его способность браться за любое сомнительное дело и получать для своего клиента оправдание или хотя бы существенное уменьшение наказания привлекла к нему москвофилов. Потому что именно за ними стояли бомбисты и прочие нигилисты, которых полиция ловила, суды судили, а Сойка виртуозно и успешно защищал. Вся эта сволочь бежала сюда, спасаясь от преследований царского режима. Особенно это стало заметно года два назад, когда в России разразилась революция. Показательно, что австрийская власть предпочитает поддерживать их или пытается в основном не замечать. Ведь считается, что бомбисты — революционеры, чья активная деятельность ослабляет российскую власть. Значит, их надо как-то приютить. Но, пане Кошевой, русская агентура тоже это понимает! Поэтому под видом борцов с царизмом сюда, в Галицию, переправляются тайные агенты. Вы же писали и об этом, пане Попеляк?

— Их действия ослабляют монархию изнутри, — буркнул редактор, которому уже надоело кружить, и он уселся на свой стул. — Кроме того, не обязательно надо сейчас держаться москвофилов, чтобы проникнуться радикализмом, раздобыть оружие и начать стрелять в высоких должностных лиц среди бела для. Вот почему я вспомнил тут студента Сичинского. В апреле не только весь Львов — вся Галиция гудела от того, что он дерзко застрелил в собственном кабинете графа Потоцкого. И к москвофилам и их деятельности тот убийца не принадлежал. Наоборот, стрелял в наместника, протестуя против притеснений украинского населения. Зараза пришла из России, пане Кошевой, должны это признать.

— Не собираюсь спорить. Вы сказали, этого студента уже осудили?

— Единогласно, все двенадцать присяжных сказали: «Виновен». Он имел своих адвокатов, и каким-то образом там затесался Сойка. Сначала серьезно брался за дело, потом отошел. Почему — Бог его знает. Но мои приятели в суде обмолвились: будто перед тем пан Геник уговорил коллег обжаловать приговор, требуя психиатрического освидетельствования. Когда Сичинского поймали, еще тогда уговаривали сыграть сумасшедшего. Не захотел, но после приговора будто согласился.

— Вы действительно много знаете.

— На то я редактор. И сведем все вместе, пане Кошевой. Покушение на наместника — лишь маленькая частица. Хоть застрелили, как по мне, выдающегося человеке показательно: террор радикалов стал большой проблемой. Достали губернатора, что уже говорить про других?

Моравский снова поправил очки, вздохнул:

— И опасность в том, пане Кошевой, что за москвофилами — значительно большая поддержка, чем за спиной русинского студента. Они, как уже говорилось тут, вроде ослабли. И снова оживают — в виде более радикальных движений. Разница между ранешними и теперешними проходит мимо внимания посторонних, не посвященных. Но мы, неравнодушные граждане, которые осознают действительное положение дел, понимаем одно. Еще лет десять назад москвофилы, апологеты русского царя, армии не имели. Сейчас же их тайное войско — те самые бомбисты. Которые шпионят в пользу государства российского. И, судя по настроениям, которые мало кто из рядовых горожан чувствует, к чему-то активно готовятся. Впрочем, выявлять конфидентов — прямая обязанность контрразведки. Ваш пан Сойка навряд ли не понимал, с кем имеет дело и кого так исправно защищает. Вот так, его взяли на заметку. И вот вдруг к нему приехал гость, подданный русского царя и, по сути, враждебного нам государства. Кто даст гарантию, что вы, пан Кошевой, не агент?

Клим коснулся правого века.

— Панове, я не агент, — ему показалось, это прозвучало немного наивно, будто подростковые оправдания. — Все, что вы рассказали мне сейчас, для меня новость и диковинка. Я ехал сюда за спокойствием. Попал в бурное море. Нечему радоваться.

— Вот и живите себе спокойно, Климентий, — сказал Моравский. — Считайте, сегодня у вас во Львове есть коллеги. Которые желают вам только добра. Поэтому и пригласили, чтобы познакомиться, объяснить все, что можно объяснить, — советник замолчал, но лишь на мгновение. — И держитесь от этой истории, от всего, что как-то связано с Евгением Сойкою, как можно дальше. Собственно, это все, что хотелось вам сказать.

Высказался он деликатно, красиво.

Другой бы обманул.

Только не Клима Кошевого, которого полицейский в тюрьме яростно бил головой об стену.

Сейчас его предупредили, чтобы не совал нос не в свое дело.

На улицу он вышел последним.

Поминальный обед, если уже как-то называть это собрание, длился еще почти час. После инженеровых слов присутствующие за столом довольно быстро потеряли к чужаку интерес, принявшись обсуждать общие темы, общих знакомых, причем, не сговариваясь, забыли не только про убитого адвоката Сойку, но и про живого Кошевого. Тоже адвоката, однако на данный момент — человека без определенных занятий, вида на жительство и особенно — почти без копейки в кармане. Клим прекрасно понимал, что его нынешнее положение этим влиятельным горожанам известно. Однако даже не надеялся на предложение чего-то большего, чем приглашение поесть. Встать и уйти с гордо поднятой головой не счел подобающим. Поэтому вел себя так, как в данной ситуации разумнее всего было: молча сидел на своем месте, слушал разговоры, которые совершенно его не касались, и ел, выжидая до конца дня. Имея в портмоне скромный капитал, старался тратить двадцать благотворительных крон очень экономно, только на кофе и питание.

Поэтому когда Моравский, взяв эти хлопоты на себя, наконец встал, поблагодарил присутствующих и начал собираться, Клим решил дождаться, пока отдельный кабинет покинут все. Нашел для себя причину — встал у двери и прощался с каждым за руку. Магде хотел поцеловать, но женщина, угадав намерение и опережая события, сухо кивнула, накинула вуаль и позволила Вишневскому легко, без намека на интимность, взять себя под локоть. Оставшись наконец один, Кошевой — или выпитое заиграло, или собственная гордость выкинула белый флаг, — окликнул официанта и попросил, кивнув на оставленное на столе, завернуть ему с собой. Думал — нарвется сейчас на грубость или издевку, за ресторанными прислужниками иногда водится превосходство. Однако этот совсем не удивился, бровью не повел, и, немного подождав, Клим получил аккуратный сверток. Подхватив его под руку и, чтобы оставить хоть какое-то впечатление, отдав официанту все найденные в кармане крейцары, он наконец ушел.

Экипаж Магды Богданович стоял чуть выше по Армянской.

Конь гарцевал по мостовой. Извозчик играл украшенной яркой лентой плеткой. Молодая вдова сидела так, чтобы видеть выход и чтобы тот, кто ступил наружу, сразу заметил ее. Клим почувствовал, как сильно дернулось веко, а лицо запылало красным — сбоку, в шляпе, плохо выглаженном костюме и еще с упакованными остатками обеда он выглядел явно очень смешно. Это еще мягко сказано. Но вместе с тем дошло: Магда ждет его, ясно давая понять это. Ничего не оставалось: удобнее примостив пакет под левую руку, Клим правой одернул нижний край пиджака и решительно приблизился к экипажу. Пани Богданович смотрела на него сквозь сетку вуали.

— Вы же на Лычаковскую? Воспользуйтесь моей коляской. Я подвезу.

— Благодарю, пани Магда, — пальцы коснулись края шляпы. — Привык гулять, изучать город. Всякий раз хожу разным путем, запоминаю улицы. Путаюсь тут у вас, необычно.

— Еще нагуляетесь. Прошу.

Магда подвинулась, и Клим, уже не стесняясь, примостился рядом.

Лошадь двинулась.

— Мне не отказывают.

По тому, как это было сказано, Кошевой в очередной раз убедился: вдова начальника криминальной полиции действительно привыкла к особому, трепетному к себе отношению. Даже если разговаривала с человеком, который явно ниже ее статусом тут, во Львове.

— Простите, но наоборот.

— Что — наоборот?

— Никаких отказов. Наоборот, ваше приглашение для меня — честь. Однако не хотел, не чувствовал за собой права отнимать время у…

— Матерь Божья, хоть вы прекратите щебетать! — Теперь Магда не скрывала раздражения. — Мне казалось, вы проще, чем те, кто меня окружает.

— Проще?

— Другой. Так точнее будет. Наоборот, не такой простой, каким хотите выглядеть. Может быть, вы уже знаете, что я вдова опытного полицейского. Поэтому меня сложно обмануть. Особенно после того, как вы разложили все по полочкам тому дураку Ольшанскому.

— Почему это он дурак?

— Я знаю, что говорю. — Фраза прозвучала резко, как пощечина. — Называя вас проще чем остальные, имею в виду то, что вы не похожи на того, кто придерживается ненужных условностей и так называемых приличий, когда это неуместно и не нужно. Вы, пане Кошевой, вряд ли большой поклонник субординаций, дистанций и других условностей, светских и официальных. Вас не так просто обуздать, и не надо сейчас спорить с женщиной.

— Не буду. Вам лучше знать. — Клим, изображая полную покорность, склонил голову. — Спасибо, что предупредили о намерении укротить меня. Как сам понимаю, вы видите во мне дикого зверя.

— Почему — зверя?

— А кого еще требуется укрощать?

— Не будем играть словами, пане Кошевой.

— Да Боже упаси, какие там игры! Менее часа назад ваш пан инженер четко указал мне на мое место. Остальные молча согласились с ним. Теперь же вы позвали меня к себе в коляску, словно дрессированного щенка. Могли б еще сказать: «Але — гоп!»

Он начинал заводиться и чувствовал это. Но сдерживаться надоело — достаточно было самих лишь прямых обвинений в шпионаже. Магда заметила у него зубы. Что ж, надо их показать хоть немножко, чтобы не разочаровывать женщину.

Но она промолчала. Какое-то время они прислушивались к гомону городских улочек и цокоту копыт по мостовой. Магда поправила вуаль, повертела веер в затянутой тонкой перчаткой правой руке, вздохнула.

— Вы не слишком верно восприняли и оценили все, что произошло сегодня. И я не имею намерения убеждать вас в ошибочности выводов. Хотя бы потому, что вряд ли собираюсь поддерживать с вами какие-то контакты в дальнейшем. Насчет Адася… — она осеклась, поправилась, — пана инженера Вишневского, то он лицо значительно большего масштаба, чем вы можете себе представить. Промышленники его ценят, а значит, он может себе позволить постучать в дверь очень важных персон. Ему отворят, радушно примут и к мнению прислушаются. Еще он спортсмен, вдохновляет своим примером граждан, в своей газете тот же господин Попеляк не раз описывал его спортивные инициативы.

— К чему вы мне это говорите сейчас? Я уже понял, что пан Адам Вишневский — не последний человек во Львове.

— Говорю так потому, пане Кошевой, чтобы вы сделали все ж таки верные выводы. Человек такого статуса, который имеет Вишневский, никогда не опустится до того, чтобы указывать, как вы говорите, место. Конечно, бывали случаи, когда пан инженер ставил на место отдельных особ, которые не совсем верно вели себя — в его обществе, в обществе дам или при других обстоятельствах, где стоит сдерживаться. Однако сейчас он взял на себя неблагодарный труд: пригласил вас и подытожил разрозненные мнения коллег.

— Значит, именно так следует расценивать его предупреждение держаться подальше от всего, что касается убийства Сойки? Пани Магда, вы везете меня на Лычаковскую улицу — не просто к дому, где он жил, а даже в его квартиру. Я там поселился, вы наверняка это знаете. Поэтому я никак не могу держаться подальше.

Она снова повела веером.

— Пане Кошевой, вы все равно неправильно поняли суть разговора. Но это не важно. Важно, что вы узнали про вашего давнего товарища то, что, надеюсь, удержит от ненужных вам знакомств и дел. Жить в квартире, которая освободилась, пусть таким трагическим способом, мог бы кто угодно. Домовладелец, думаю, только рад, при других обстоятельствах пришлось бы терпеть убытки, скоро туда вряд ли вселился бы кто-то приличный и достойный.

— Благодарю пани за высокую оценку.

— Не паясничайте. Знаю, это такая защитная реакция. Защищаться если и требуется, то не от меня. Наоборот, я очень вам благодарна за то, как вы умыли Ольшанского. Ведь он, как уже говорилось, идиот. Вполне серьезно намеревался выдать смерть пана Геника за банальное самоубийство, чтобы быстренько свернуть дело, забыть про Сойку и умыть руки. Теперь, после ваших слов, все иначе. Дело завели, полиция работает, убийцу ищут. Найдут ли — вопрос другой.

— То есть для вас лично было важно, чтобы следователь не спустил убийство Евгения Сойки на тормозах?

— Именно так, пане Кошевой.

— Почему? Он был дорог вам?

— Смеетесь? Напротив, вы же слышали, какого мнения о нем, его обществе и деятельности солидные и шановные панове. Начав розыск, полиция будет строить различные версии. Одну вы слышали краем уха — подозрительные связи с группами, ориентированными на московство, русского царя. Так или иначе, копая в том направлении, полиция будет иметь все основания ворошить их гнезда. Хотя это могло быть и банальное ограбление.

— Вы мыслите, как полицейский, пани Магда.

— Это мой покойный муж мыслил, как полицейский. Любил думать вслух. С какого момента начал не только рассуждать в моем присутствии, ища поддержки, но и советоваться. Видите, все просто. Никакой сенсации, никакой конспирологии. Так что вы, пане Кошевой, легкий на руку.

— Даже так?

— С вашей подачи дела сдвинулись в нужном направлении. За что я лично вам очень благодарна. Есть на то свои причины. Позвольте не называть их. И, — она чуть подалась вперед, — кажется, мы приехали. Ваша Лычаковская.

Выходя из коляски, Кошевой едва не уронил свой пакет.