— Нет, я о другом. У меня не идет из...

Из чрева „Колизея” донесся рев. С толпой зрителей они вошли в туннель, а выйдя из него, увидели причину рева: одна из команд выбегала на поле.

Линдсей приостановился, изучая обрывок билета.

— Сюда, — сказал он. — Наш сектор направо.

Янц кивнул с рассеянным видом, свет прожекторов слепил ему глаза.

— Дэйв, мне необходимо позвонить.

— Сию минуту?

— Да. Я хочу позвонить Лэнгтону прямо сейчас. У меня такое ощущение, что нам не следует медлить.

Он повернулся к туннелю.

— Ты иди, займи места, я буду через минуту.

Линдсей поднял было руку, но Янц уже прокладывал локтями дорогу во встречной толпе. Чем-то это напоминало футбольную игру: атакующий против „стенки” блокировщиков. Краем глаза он уловил блеск часов „Колизея”. Без двух минут семь.

Проход освободился. Янц двинулся в темноту.

На пути доктора появился молодой человек. В полутьме было видно, как он улыбается.

Янц остановился.

— Чарльз... Я как раз думал о тебе...

Чарльз не ответил. Он шагнул вперед, его рука нырнула в карман куртки. В темноте туннеля блеснуло узкое лезвие.

Янц отступил назад, к стене, но Чарльз рванулся к нему. И то же самое сделал топорик.

Выкатив глаза, Янц следил за тускло мерцающим лезвием.

Боли он не почувствовал — только рев. Где он возник — на трибунах или внутри него — Янц не понял.

Чарльз отпрянул и исчез в туннеле. Рев заглушил, затмил все. Звук, волна за волной, захлестывал его, не давал уцепиться за стену. Колени подгибались. Рев толкал его.

Нет, не рев. Люди. Люди в туннеле, спешившие на игру. Он падал. Но не мог упасть. Люди толкали его, несли с собой.

Постарайся заговорить. Надо успеть сказать... Нет... Рев заглушает все. Толкает вниз. Вниз, вниз, вниз...

Теперь рев звучал отдельными всплесками. Чарльз торопливо шагал, пересекая наискосок стоянку. Его машина была припаркована у тротуара, на два блока дальше.

Он приблизился к газону за кустами, огляделся и, удостоверившись, что улица пуста, швырнул топорик в кусты. В доме позади газона залаяла собака. Чарльз двинулся дальше, высматривая свою машину.

Мимо прошел старик. Чарльз окинул его быстрым взглядом, но успокоился: старик нес парусиновый мешок, набитый рекламками, которые разбрасывал в припаркованные вдоль тротуара машины.

Старик был неопасен. Да и неоткуда взяться опасности. Янц исчез. Оружие исчезло.

Сейчас Чарльз был обычным молодым человеком, он садился в машину, заводил мотор и катил, посвистывая, к Фривею.

А почему бы ему и не посвистывать?

Он собирается увидеться со своей девушкой.

21

Ожидая Чарльза, Терри начала бегло просматривать учебники, просто чтобы убить время, но потом увлеклась и не слышала, как открылась дверь.

Чарльз!

Он улыбнулся ей и вошел в приемную. Терри закрыла учебник и встала, и какое-то чувство толкнуло их навстречу друг другу. Чувство? Когда их губы встретились, она поняла, что это нечто большее, чем чувство. Это была судьба.

Он целовал ее так же, как той ночью, когда она отбивалась, и были сломаны наручные часики.

Возможно, здесь и скрывался ответ: сегодня она не сопротивлялась, она шла навстречу, ощущая его тепло, его губы, мягкую твердость пальцев и свирепую нежность...

— Пойдем туда.

Он отпустил ее и кивнул на кабинет.

— Чарльз, дело сделано?

— Все прекрасно. Я свободен.

Ты хочешь сказать, что получил то наследство?

— Я свободен! Теперь я могу делать все, что хочу! Все!

— Ты мне расскажешь?

— Да. Там.

Он взял ее за руку и повел в кабинет.

Терри вошла, затем обернулась, заметив, что он остановился на пороге.

— Милый...

— Да. Сейчас.

Чарльз всмотрелся в затемненную Комнату. Улыбка исчезла. Он коле¬бался, словно в первый раз увидел все это.

„Как будто заблудился”, — подумала Терри и удивилась собственной мысли. Но Чарльз выглядел таким растерянным...

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — голос его был едва слышен. Это всего лишь кушетка.

Он двинулся вперед.

— Я больше не боюсь.

Терри слегка удивилась неожиданной перемене в его настроении. Теперь Чарльз стоял возле дядиного кресла, придвинутого к кушетке.

— Ты собирался рассказать мне, что случилось, — заговорила она.

— Да. Сию минуту.

Он опустился в кресло, положил руки на подлокотники. Заметив, что девушка наблюдает за ним, Чарльз улыбнулся.

Терри вдруг поняла.

— О! Ты теперь доктор... правда?

— Да.

Это походило на игру. Здесь, в медицинском кабинете... Кабинет — святая святых, место тайн, интимности...

Она посмотрела на руки Чарльза, скользящие взад-вперед по подлокотникам. Сильные пальцы двигались, ласкали...

Терри даже не заметила, как вытянулась на кушетке.

— Отлично, — заявила она, — я буду твоей пациенткой.

...Как ребятишки, играющие в доктора и больную...

— Спроси меня о чем-нибудь, — прошептала она.

Сидя в кресле, Чарльз склонился к ней. Он тоже играл в эту игру. Он казался таким торжественным, таким сильным.

— Они больше не смогут помешать мне, — сказал он.

— В чем помешать?

Его рука ласкала волосы девушки: не совсем обычные отношения психотерапевта с пациенткой. Но ощущение было приятным. Настолько приятным, что можно и не ответить на вопрос.

— В чем? — повторила она.

— В том, чтобы делать это.

Правильный ответ. Чарльз гладил лицо Терри, склонялся над ней, целовал ее в шею. Нежно, очень нежно отыскивал губы девушки. Терри ощущала его совсем рядом, и это уже была не игра, это не имело названия, но этого она хотела и страшилась. Руки отталкивали его, но губы говорили „да” и тянулись вперед, к его губам... Звонок.

Телефон.

Терри попыталась сесть, но Чарльз не позволил.

— Пусть звонит. Никто не знает, что мы в кабинете.

Звонок рвал тишину.

— Нет, — она шевельнулась. — В медицинском бюро знают, что я здесь.

Чарльз взглянул на нее. В слабом свете, проникающем в полуоткрытую

дверь, казалось, что он смотрит сквозь девушку.

— Почему ты сообщила им?

— Я... я всегда так делаю, на случай, если будут срочные известия от дяди.

Звонок повторился. Голос Чарльза заглушил его.

— Да, конечно... Я забыл.

Терри почувствовала, как он отодвигается, и услышала его шепот:

— Почему ты не отвечаешь?

Она поднялась, поправила волосы и подошла к столу.

— Да... кто это? О, Дэйв!..

Она слушала, не понимая, пока доносившиеся из трубки слова вдруг не обрели смысл.

— О, боже! Где?.. Да, сейчас же!..

Видимо, она все-таки повесила трубку, потому что вдруг поняла, что стоит возле стола и рыдает. Чарльз обнимал ее, а она говорила:

— Мой дядя... на сегодняшнем матче... закалыватель...

Наверное, Чарльз понял, потому что кивал и обнимал ее, пока она не сумела взять себя в руки.

— Я должна ехать! Немедленно!

Чарльз пошел за ней к двери.

22

Это был самый чудесный момент в его жизни. Стоять там, в дверях, смотреть на эту проклятую кушетку и в первый раз видеть то, чем она и была в действительности, — всего лишь кушетку. Что она такое? Дешевая мебель и не более того.

Вся эта чушь насчет дыбы осталась в прошлом. Он понял, что свободен, свободен окончательно и навек.

Свободен от прошлого, от забот, отравлявших его настоящее. В первый раз за много лет он мог смотреть в лицо действительности, признавать ее, радоваться ей.

Он не лгал Янцу, не лгал себе. Он знал, что нуждался в помощи. Но теперь нужда отпала — Янц помог ему.

Его смерть была... какое словечко употреблял Янц? Его смерть была травмой. Именно так. Травмирующим инцидентом. Событием, вернувшим ему разум. Он предчувствовал, что все так и будет. Чарльз понимал, вернее, часть его „Я” понимала, что он болен.

Когда внутри у него звучали голоса, Чарльз сознавал, что здесь что-то не так, что все вокруг плохо, ненадежно и потенциально опасно. Доктор Янц... Кушетка...

Но доктор Янц мертв.

А кушетка — всего лишь кушетка.

Так славно теперь сидеть в кресле доктора. Так легко и так спокойно. Янц не был богом — если, конечно, не становится богом всякий, кто садится в это кресло. Здесь возникало ощущение силы. Великой силы.

Потом на кушетке оказалась Терри — пациентка Терри — гибкая, свежая и прелестная, и он познал, что значит быть богом, быть всемогущим.

И прикосновение к Терри служило еще одним доказательством того, что он вплотную соприкоснулся с действительностью.

Но зазвонил телефон.

Все пошло прахом.

Но потом до него дошло: телефон тоже часть реальности. И он перестал сердиться, потому что понял: телефон должен был зазвонить, а Терри — ответить. Она должна была узнать, что случилось.

Но как это случилось — тайна. Этого никто никогда не узнает. Правда, для того, чтобы не узнали, Чарльз должен совершить определенные поступки и проявить надлежащие чувства. Притворство — тоже часть реальности.

Он должен притвориться удивленным, огорченным и заботливым. Он должен поехать с Терри в госпиталь на опознание тела, стоять с ней рядом на похоронах, ждать, пока вернется к ней самообладание, а потом...

Все, что угодно. Все, чего он пожелает. Он может делать с любым человеком, что хочет.

Он вел машину быстро и уверенно, а Терри тихо плакала рядом с ним. Автомобиль врезался в ночь, рассекая тени. Чарльз ощущал мощь мотора как свою собственную.

Мчаться вперед — это символ жизни, которой он достоин. Пусть все убираются с дороги. Никто никогда не сумеет больше встать у него на пути... никто его не остановит.

Вот и госпиталь. Зачем парковаться на улице? Подъезжай прямо ко входу. Почему бы и нет? Тебя ждут.

Здесь оказался доктор, которого он однажды встретил в приемной — как его зовут? Линдсей. Да, доктор Линдсей. Он открыл дверцу для Терри и удивленно посмотрел на Чарльза. Или показалось?

Нет, не показалось. Это реальность. Реальность. Он удивился, этот Линдсей. Обнял Терри за плечи, повел вверх по лестнице. А кто здесь еще?

Репортеры. Да, конечно, репортеры. Прекрасно. Они следят за этой историей. Все правильно. И если ему зададут вопрос, он даст правильный ответ. Правильный неправильный ответ. Правильный-неправильный...

Иногда верное — неверно. Вот заголовок повести, куда более важной, чем все, когда-либо написанное.

Следом за Терри и Линдсеем и по коридору, к лифту. Все прочие остались позади,

В госпиталях всегда такие большие лифты, и они так медленно движутся. Очень медленно.

Терри опять рыдала, Линдсей что-то тихо сказал ей, потом добавил вслух:

— Когда я выходил тебе навстречу, как раз получил сообщение: его оперируют.

— Оперируют? — она взглянула Линдсею в глаза.

— Говорят, еще есть шансы.

Значит, Янц жив!

Этого не может быть. Чарльз отвернулся. Наверное, это ловушка: его хотят одурачить.

Лифт остановился, открылись двери. Чарльз понимал, что нужно бежать, но... Слишком поздно.

Люди, поджидавшие в коридоре, направились к лифту.

23

Вины Крицмана тут не было.

После полудня шеф взял руководство операцией на себя. Все силы полиции были стянуты в район нижнего города, и дополнительные отряды расставлены в стратегических узлах, с интервалом в два квартала. В Специальных выпусках новостей по радио и телевидению передавали экстренные предупреждения: „Всем! Всем! Всем!”

Про “Колизей” тоже не забыли. Вообще-то он находился в ведении управления уличного движения, но количество нарядов удвоили, по всему стадиону и на подходах к нему расставили сотрудников в штатском и наладили связь. Полиция сделала все, чтобы обеспечить безопасность и не отменять матч.

Сам Крицман думал о нижнем городе. В шесть лейтенант отправил людей на Мэйн, Олив и Бродвей — осмотреть бары, ночлежки, закусочные.

Задерживали по малейшему подозрению. Времени не хватало: только- только отвезли задержанных в управление и к семи вернулись на посты.

В семь часов нижний город, конечно, не обезлюдел, но там стало спокойней.

И спокойствие это не нарушалось.

Когда позвонили из “Колизея”, Крицман бросился в туалет, где его вырвало как мальчишку, новичка, впервые увидевшего труп. Он помнил себя новичком — это было давно.

Дело черного Далии. Оно так и осталось нераскрытым. А сколько таких убийц бродит по улицам? А этот, нынешний — сколько еще будет продолжать свое дело?

Звонок:

— Номер три, лейтенант.

Анонимный звонок. Проклятье! С чего он вообще привязался к Крицману? Прочитал фамилию в газете? Но почему он продолжает звонить? Чего он хочет добиться?

Может, специалисты по мозгам правы? Паранойя. Нужно самому быть сумасшедшим, чтобы понять мотивы его поступков.

Ну, это совсем несложно. Еще несколько таких звонков в и Крицман будет готов к длительному отдыху в сумасшедшем доме. Пусть газеты воют. Это их дело. Неважно. Хотел бы Крицман посмотреть на самого замечательного журналиста или комментатора, если бы тому пришлось взять на себя ответственность за предупреждение преступлений или за арест таких вот преступников.

Каждый день — тысячи звонков, тысячи проверок, и полиция со всем справляется. Справляется, потому что существуют определенные закономерности, и если их знать — получишь желаемый результат.

Но время от времени возникает дело вроде этого — и тогда все вдруг становятся советчиками, крикливо требующими от специалистов мгновенного результата.

Результат. Вот карта города — поди и найди убийцу. Когда найдешь, сообщи мне. Я буду в сумасшедшем доме.

Но Крицман не отправился в сумасшедший дом. Он умылся, причесался, завязал галстук и вышел в коридор за Боннером.

В госпиталь они поехали вместе.

И когда они туда прибыли, Крицмана ожидал очередной удар.

Имя сегодняшней жертвы — Янц В. Л., доктор медицины.

Вот тебе и на! Всего три часа назад в кабинете окружного прокурора этот доктор...